Политес

 

С. Н. Зенкин

 

Испытание пределов культуры: учтивость и перевод

 

Зенкин С.Н. Французский романтизм и идея культуры (аспекты проблемы).

М.: РГГУ, 2001, с. 58-62, 72-75.



Самокритика светской культуры


         Придавая повышенное значение проявлениям Иного, романтический культурный релятивизм противостоит этноцентризму классической эпохи, когда Иное вытеснялось в область не-культурного. Соответственно романтическая литература любит работать на границах культуры — границах географических, разделяющих национальные цивилизации, и метафизических, отделяющих реальное от нереального или сверхъестественного; эти два вида границ могут переходить один в другой. Два особых аспекта такого взаимопревращения пределов — литературная рефлексия об учтивости и художественная мифология перевода.

         Одной из важнейших основ французской культуры ХУП-ХУШ веков являлся институт света. Самим названием своим — le monde, «свет», «мир», «люди»— светское общество мифически ориентировалось на всеохватность, перенимая эстафету универсалистских притязаний от великих средневековых институтов, именовавшихся столь же емкими терминами: «католическая церковь» (по-гречески буквально «всеобщее собрание») или «университет» (Universitas— по-латыни «вселенная»); а уже в XIX веке оно породило такого же рода синоним — le tout-Paris, «весь Париж» 1. Оно объединяло в себе разные начала общественной жизни и разные дискурсы — идеологию и игру, политику и эстетику, мораль и эротику. По мере своего развития оно — независимо от личных верований тех или иных своих членов — неизбежно вытесняло на пе-
----------------------

1 См.: Мартен-Фюмсье А. Элегантная жизнь, или Как возник «весь Париж». 1815-1848. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1998. Выражение «весь Париж» автор датирует приблизительно 1820 годом (с. 30).
58


риферию социальной жизни метафизическое Иное, представлением которого обычно занимаются религия и церковь; в известном роде оно само замещало собой церковь (в частности, проповедовало своеобразный кодекс благожелательности к ближнему — кодекс учтивости). Наконец, во Франции оно претендовало на владение языком, завоевавшим в классическую эпоху положение универсального языка Европы, языка цивилизации как таковой; если в XVI веке, на заре светской культуры, Жоаким дю Белле выступал лишь в «защиту и прославление французского языка», доказывая, что этот язык не хуже языков древности, то в конце классической эпохи Антуан де Ривароль прославился «Рассуждением о всемирности французского языка» (1784. Курсив наш), утверждая уже превосходство последнего над другими наречиями. Вообще, у светской учтивости есть своя мистика, трансцендентность, несводимая к прагматическим целям, таким как цивилизованный баланс интересов в обществе; верность светским приличиям, задаваемой ими роли способна стать абсолютом, гарантией достоинства человека как культурного существа. В XVIII веке, в преромантическую эпоху, это родство норм приличия с мистико-инициатическим опытом проявлялось в некоторых литературных произведениях, таких как повесть Вивана Денона «Без завтрашнего дня» (1777)2.

          Кризис классической культуры в начале XIX века ознаменовался, помимо прочего, (само)критикой светского общества и того типа человека, который в нем формируется. Уже в «классическую» эпоху стала обсуждаться проблема неравноправного, несимметричного, извращенно-корыстного применения изящных манер— проблема лести. То было внутреннее противоречие доктрины светской учтивости, в идеале направленной на взаимное удовольствие участников светского общения. Романтическая эпоха дополнила эту моральную критику критикой собственно культурной: светскость составляет лишь частный, неабсолютный тип отношений между людьми, а в других национальных традициях возможны и другие варианты.
-------------------------------

2 См.: Зенкин С.Н. Денон, Бальзак, Кундера: от преромантизма до постмодернизма// Иностранная литература. 1997. № 5. С. 174-181.

59

        В литературе важный шаг к осознанию этого сделала г-жа де Сталь. Еще в ее трактате «О литературе, рассмотренной в связи с общественными установлениями» (1800) имелась большая глава «О вкусе, светскости нравов и их влиянии на литературу и политику». Сама теснейшим образом связанная с образом жизни парижского света (и позднее страдавшая, будучи изгнана из Парижа Наполеоном), Сталь придает светским манерам, светской учтивости огромное нравственное значение; светскость нравов, пишет она,

 

      ...помогает нам ощутить приязнь к людям, по отношению к которым мы не несем никаких обязательств, облегчает нам понимание чужих взглядов и сохраняет за каждым человеком то место в свете, какое он заслуживает. Светская учтивость — средство оценить каждого человека по заслугам и одарить его уважением — целью трудов всей жизни 4.

        Однако, признает писательница, реальный парижский свет XVIII века далеко отошел от этого морального идеала:

         Правила учтивости и требования вкуса усложнялись с каждым днем; нравы все больше удалялись от природы; светские приличия разъединяли, вместо того чтобы примирять... 5.

         Двойственная оценка французского светского общества выразилась в фигуре одного из персонажей романа Сталь «Коринна, или Италия» — французского графа д'Эрфейля, причудливо сочетающего в себе карикатурное легкомыслие с серьезным нравственным достоинством. Нечуткий к чужим переживаниям, он в беседе «не проявлял ни глубины мысли, ни богатства воображения, и главным ее [беседы] содержанием были события и связи большого света»6; его мало трогают красоты итальянского искусства, и, впервые увидев купол римского собора святого Петра, он равнодушно сравнивает его с Домом инвалидов в Париже. Однако этот легкомысленный эгоист, сводящий и чужую культуру, и чужую душевную жизнь к стереотипам светской болтовни, выказывает верность воинскому и нравственному долгу; спасая от пожара жителей совершенно чужого ему итальянского города, он «беспечно рисковал своей жизнью с обычными для него мужеством и веселостью»7; не вникая глубоко в чужие чувства, он способен самоотверженно помогать людям, и героиня романа, спасенная им в отчаянную минуту, вынуждена сравнивать его со своим возлюбленным, едва не ставшим причиной ее гибели: «...итак,
------------------------

4 Сталь Ж. де. О литературе, рассмотренной в связи с общественными установлениями. М.: Искусство, 1989. С. 280.
5 Там же. С. 270.
6 Сталь Ж. де. Коринна, или Италия. М.: Наука, 1969. С. 13.
7 Там же. С. 16.

60

ветреный человек позаботился о ней, меж тем как человек с чувствительной душой истерзал ей сердце»8. Парадоксы характера графа д'Эрфейля, отражающие собой противоречивость французской светской культуры как специфически национальной, а уже не всеобщей культуры, позволяют ему играть роль посредника между культурами Англии и Италии, к которым принадлежат двое других главных героев: не понимая толком ни ту, ни другую, он все же обеспечивает цивилизованный контакт между ними, старается сглаживать возникающие между ними конфликты. Фактически он переносит на межнациональные и межкультурные отношения методы и стереотипы светской учтивости.


         Как известно, во французском языке данная категория — наиболее общее выражение идеологии светского общества — обозначается рядом не вполне синонимичных терминов; особенно интересна среди них лексическая пара civilité/politesse. Сivilité (слово, происходящее от корня со значением «гражданство», «общество») означает скорее внешнюю, морально-поведенческую сторону дела — вежливость, благожелательность и предупредительность к окружающим; а politesse (от глагола роlir — «шлифовать», «делать гладким, лощеным») выражает внутреннюю, чисто эстетическую компоненту — изящество и благородство манер, высшее сословно-классовое отличие:

      Имеется в виду, что человек из народа может быть вежливым [сivil], но только светский человек может быть учтивым [роli] 9.


        Такая заведомо не-всеобщая трактовка учтивости, открыто предполагающая социальную исключительность господствующего класса, в принципе не связана с моральными обязательствами перед ближним и способна даже противоречить им; это происходит, например, в такой перверсивной форме учтивости, как дендизм — модель поведения, чрезвычайно значимая в XIX веке. По словам одного из французских апологетов дендизма Жюля Барбе д'0ревильи,

         Учтивость [politesse] — самая лучшая длинная палка, отделяющая тебя от глупцов. Этой палкой даже не обязательно бить. Быть учтивым с глупцом — значит изолироваться от него. Замечательная политика 10.

-------------------------------
8 Там же. С. 331.
9 Dictionnaire de la politesse et du savoir-vivre. Paris: Seuil, 1995. Р. 715 (Ален Монтандон, статья «Учтивость»).
10 Цит.по: ibid. Р.711.

61

       Выявление «боевых», разделительно-ограничительных потенций учтивости — которые, конечно, присутствовали в ней всегда, но лишь в XIX веке сделались предметом рефлексии и даже театрализации в поведении денди, — сопровождалось и другим, коррелятивным процессом: писатели романтической эпохи стали искать в чужих культурных традициях альтернативу французскому «политесу», пытаясь осмыслить свою собственную культуру как одну из цивилизаций Европы. При этом выявился ряд проблем и противоречий, свойственных понятию учтивости: с одной стороны, учтивость представляет собой факт культурный по преимуществу, сугубо условный и, вообще говоря, лишенный всякой трансцендентности (например, опоры на религию), а с другой стороны, она переживается практикующими ее людьми как «естественное», самоочевидное поведение, доставляющее чувство морального комфорта в повседневных отношениях. Эти два аспекта учтивости вступают в противоречие при поездке романтического писателя за границу: путешественник, с одной стороны, ностальгически тоскует о легкости и удобстве «хороших манер», принятых у него на родине, а с другой стороны, пытается разглядеть возможность какой-то иной, «не-учтивой» учтивости, в которой проявлялась бы культурная инаковость посещаемой им страны.

[...]

 

Учтивость и потусторонний мир

       Плохо поддаваясь релятивизации в сфере отношений с реально-географическим Иным. (чужим народом), учтивость вступает в этот процесс на другом, метафизическом уровне инаковости — в сюжетах, где она применяется к потусторонним существам.

          Возможность быть учтивым с потусторонним миром сама по себе представляет собой парадокс. Ален, неоднократно писавший об учтивости в своих «Суждениях», определял ее как «уважение к ближнему, признание ближнего без специального исследования, с первого взгляда». Между тем дьявол или призраки никак не могут быть признаны «ближними» — напротив, они радикально Иные; к тому же их инаковость воспринимается на фоне ранее приобретенных знаний, заменяющих «специальное исследование», — в самом
72


деле, поведение по отношению к потусторонним существам всегда опосредовано разного рода религиозно-магическими традициями. По замечанию Харальда Вайнриха, учтивость есть форма социального общения на средней дистанции (в промежутке между «удаленными» гражданско-правовыми и «близкими» семейно-интимными отношениями, где ее заменяют другие нормы), а стало быть, она неприменима при контактах, где дистанция между участниками достигает метафизического максимума. В таких обстоятельствах учтивость может фигурировать лишь как результат ломки и конфликтного столкновения религиозных и светских моделей поведения, что именно и происходило в эпоху романтизма.

   Литература классической традиции постоянно демонстрировала несовместимость сверхъестественного и учтивости. Например, в многочисленных рассказах о путешествиях в иной мир (у Данте, Свифта или Сирано де Бержерака, чья книга «Государства и империи луны» называется также «Иной мир», опубл. 1657) путешественник, проникший в царство теней и/или баснословных туземцев, настолько поглощен переживанием и изложением необычайных вещей, которые он там обнаружил, что еще обращает некоторое внимание на странные обычаи местных жителей в общении между собой, но его собственные отношения с ними слишком исключительны, чтобы их можно было ввести в какую-либо систему хороших манер. В обратном случае вторжения сверхъестественных сил в земную жизнь учтивые манеры опять-таки оказываются неуместными. Так, в популярно-светском сочинении аббата Монфокона де Виллара «Граф де Габалис» (1670) сведения о сношениях людей со стихийными духами излагаются в форме диалога между французом-рассказчиком и приезжим немецким каббалистом. Эти двое учтиво беседуют между собой, хотя вежливые манеры и сочетаются с колкой иронией недоверчивого рассказчика. Однако сфера учтивости здесь ограничена рамочной ситуацией беседы — о хороших манерах при общении с сильфом или ундиной речи быть не может, это существа скорее природные, чем культурные, и не подлежат ведению такого культурного по преимуществу института, как учтивость. Иными словами, светскую деликатность можно выказывать по отношению к каббалистическому дискурсу, но не по отношению к духам, о которых он толкует.

73

   Итак, в классическую эпоху учтивость и потусторонний мир взаимодополнительны — это два разных уровня человеческого опыта, что-то вроде формы и содержания; светский этикет, организованный как конвенциональный знаковый код, допускает существование лишь конвенционального же потустороннего мира, без настоящей сакральной силы, а реальное общение со сверхъестественными существами — дело слишком серьезное и опасное (из-за прямой угрозы гибели тела и души и из-за возможных социальных репрессий против тех, кто связан с нечистой силой), чтобы можно было заботиться о его утонченности.

        Такое разделение начинает нарушаться уже в преромантизме: появляются писатели, извлекающие особый эстетический эффект из столкновения учтивости и сверхъестественных персонажей. Во многих традиционных жанрах (сказках, мистериях, ехеmpla и т. д.) дьявол принимал человеческий облик, чтобы ввести человека в искушение; но лишь к концу XVIII века подобное превращение стало восприниматься как эпистемологический скандал, как нечто неправдоподобное и фантастическое. И вот, чтобы заполнить зияние, трещину между повседневной реальностью и опытом сверхъестественного, авторы фантастических повестей начали использовать учтивость. Уже предшественник романтизма Жак Казот (прямой последователь аббата де Виллара— популяризатора каббалистических знаний), рассказывает в своем «Влюбленном дьяволе» (1772) историю любви молодого человека и дьявола в женском облике, причем последний не только соблазняет героя повести своими телесными прелестями, но и ведет себя с почтительной вежливостью, требуя также и к себе учтивого отношения; в этом один из источников его очарования:

        - И вы отправите меня столь неучтиво в такой поздний час? Вот уж никак не ожидала такого обращения от испанского дворянина 40.

 

       Правда, такое учтивое общение продолжается недолго, уступая место, с одной стороны, излияниям чувств, подобающих любовному роману, а с другой стороны, колдовским формулам, где отношения героев сводятся к отношениям вассального подчинения:

 

        «Дух, принявший телесную оболочку ради меня, меня одного, я принимаю твое служение и обещаю тебе свое покровительство»41.

----------------------------
40 Infernaliana: Французская готическая проза ХУ111-Х1Х веков. М.: Ладомир, 1999. С.35. Курсивом (нашим) выделяются специфические термины, отсылающие к кодексу учтивости классической эпохи.

41 Там же. С. 39.
74

          Для писателя XVIII века учтивость в отношениях с потусторонним миром остается в зачаточном и неустойчивом состоянии: человек все еще слишком привычен к реальности сверхъестественных существ и, не задерживаясь на их признании, сразу же начинает их использовать, вступая с ними в практические, эротические, этические сношения 42. Проблематичным и двусмысленным оказывается тело сверхъестественного существа: оно побуждает к учтивости, поскольку выглядит как тело человека, а не животного или инфернального чудовища, но оно и препятствует ей, поскольку это тело ненастоящее, заемное, похожее на одежду с чужого плеча (как костюм черта в «Братьях Карамазовых»). Эта проблема псевдочеловеческого тела сказывается и в произведениях романтизма; ниже будут рассмотрены три таких текста, описывающих одну и ту же образцовую ситуацию учтивого поведения — прием гостя. Во многих древних традициях гость рассматривается как потенциально сверхъестественное существо, как бог или демон в человеческом облике; иными словами, изначально любое гостеприимство имеет дело с иным миром, и романтическая литература лишь заново эксплицировала это обстоятельство.
--------------------------------
42 Эта тенденция действует и в первой сцене «Фауста» Гёте (1806), где дьявол при первом своем появлении в человеческом облике лишь бегло демонстрирует Фаусту свою услужливую вежливость: «Что вам угодно? Честь / Представиться имею [...] / Отвешу вам почтительный поклон» {Гёте И.-В. Собр соч. и 10-ти томах. Т. 2. М.: Худож. лит., 1976. С. 49-50). И даже и конце XIX века, в «Братьях Карамазовых» Достоевского, в навеянной «Фаустом» главе «Черт» (11, IX) дьявол хоть и описан в облике «шиковатого джентльмена», «приживальщика хорошего тона», но этот его сомнительный лоск с самого начала оценивается как ложное обличие, а сам дьявол — как существо, недостойное учтивого обращения. Именно это и высказывает грубо Иван Карамазов, который «тыкает» дьяволу не интимно, а по-барски — как «дураку», то есть социально низшему:
« — Мне нравится, что мы с тобой прямо стали на ты, — начал было гость.
   Дурак, — засмеялся Иван, — что ж я вы, что ли, стану тебе говорить».
(Достоевский Ф.М. Собр. соч. в 15-ти томах. Т. 10.Л.: Наука, 1991.С. 142).

75

 

 

 




Содержание | Авторам | Наши авторы | Публикации | Библиотека | Ссылки | Галерея | Контакты | Музыка | Форум | Хостинг

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru

© Александр Бокшицкий, 2002-2007
Дизайн сайта: Бокшицкий Владимир