Матрица

 

На этой же странице:

Эндрю Гордон «Матрица»: парадигма постмодернизма... Часть II

 

Дино Феллуга

«Матрица»: парадигма постмодернизма

или интеллектуальное позерство?

Прими красную таблетку: Наука, философия и религия в "Матрице". -

М.: Ультра.Культура, 2003, с. 87-102.

 

 

Часть 1


          Немногие фильмы, снятые по голливудским стандартам, так же отчетливо ссылаются на теорию постмодерна, как делает это «Матрица». В первых кадрах фильма, где появляется главный герой Нео, мы обнаруживаем, что он спрятал свою хакерскую программу в книге Жана Бодрийяра «Симулякры и симуляция» («Simulacra and Simulation») с вырезанными внутри страницами. Несмотря на все свои сложности (как в языке, так и в логике), эта работа оказала существенное влияние на современное понимание эпохи, в которой мы живем, эпохи, которая, к лучшему или худшему, получила название «постмодерн». В этой статье я вступлю в полемику с критиками, объявляющими «Матрицу» псевдоинтеллектуальным оправданием демонстрации насилия (эта позиция исследована в данном сборнике Эндрю Гордоном), и попробую серьезно отнестись к способам, при помощи которых Вачовски пытаются сохранить верность положениям бодрийяровских теорий даже тогда, когда, казалось бы, они им противоречат. Преследуя эти цели, я возьму строгий курс на некоторые основные концепции, которые сейчас используются для объяснения нашей современной эпохи постмодерна.
87

 

Отношение к теориям Бодрийяра становится особенно очевидным в режиссерском сценарии фильма. Как Морфеус сообщает Нео в вырезанной из фильма сцене: «Ты жил в воображаемом мире, Нео. Как и у Бодрийяра, вся твоя жизнь прошла внутри карты, а не на местности»34. Эта религия имеет отношение к притче, которую приводит в эссе «О точности в науке» Хорхе Луис Борхес. Как пересказывает притчу Бодрийяр в первом предложении своего собственного труда: «...картографы Империи составили настолько подробную карту, что, в конечном итоге, она отразила местность с предельной точностью». С течением времени эта карта начинает изнашиваться, пока от нее не остается лишь несколько «лоскутов... на которых еще видны очертания пустынь»35. Согласно же Брдрийяру, в культуре постмодерна происходит, в некоторой степени, обратный процесс: наше общество настолько доверилось моделям и картам, что мы полностью утратили контакт с реальным миром, предваряющим карту. Сама реальность начала просто имитировать модель, которая теперь предшествует реальному миру и определяет его: «Местность больше не предшествует карте и не переживает ее. Тем не менее именно карта предваряет местность - как прецессия симулякров - и порождает ее 36#. И если вернуться к притче, то сегодня перед нами территория, чьи лоскуты медленно разлагаются на всем протяжении карты. Теперь остатки реального, а не карты сохраняются кое-где в пустынях, которые принадлежат уже не Империи, а нам. Это - пустыня реального»37.

           Когда Морфеус приглашает Нео «в пустыню реального» в «Конструкторе», когда он сообщает Нео, что вся его жизнь была иллюзией, созданной компьютерной Матрицей, он в очередной раз непосредственно ссылается на сочинение Бодрийяра. Поступая таким образом, Морфеус в то же время приглашает зрителя рассматривать «Матрицу» как аллегорию наших сегодняшних условий постмодерна, ибо, по Бодрийяру, мы уже живем в «реальности», порожденной кодами и моделями, мы уже потеряли всякую связь даже с воспоминаниями о реальном.
-----------------------------

34 Wachowski, р. 38.
35 Baudrillard, p. 1.

36# Прецессия — предварение, предшествование (# указывает на примечание редакции)
37
Ibid.
88


          Итак, что же в данной ситуации играет роль подобия и как «Матрица» использует эту концепцию для того, чтобы проиллюстрировать элементы нашей сегодняшней жизни в эпоху постмодерна? По мнению Бодрийяра, когда речь заходит о симуляции и симулякрах постмодерна, то: «Это уже не вопрос имитации, копирования и даже не вопрос пародии. Это вопрос замещения реального его же символами»38. Бодрийяр не просто говорит о том, что культуре постмодерна присущ искусственный характер, поскольку идея искусственности все еще требует присутствия некоторого ощущения реальности, на фоне которого можно было бы отличать фальшь. Скорее, Бодрийяр считает, что мы начисто лишились способности осмысливать различие между естественным и искусственным.

           Постмодернисты приводят примеры того, как едва уловимым образом язык удерживает нас от доступа к «реальности». Сам язык, необходимый нам для общения и даже для мышления, в то же время является продуктом идеологии и ее источником (взять, к примеру, способы, при помощи которых наделенный грамматическими родами язык вводит шаблонные отличия между мужчинами и женщинами). Раньше считалось, что идеология скрывает правду и представляет собой «ложное сознание», мешающее нам, по словам марксистов, видеть подлинные механизмы государства, экономических сил или господствующих групп, которым принадлежит власть. С другой стороны, постмодернизм склонен понимать язык и идеологию как основу нашего восприятия реальности. Согласно этой точке зрения, быть свободным от идеологии невозможно, по крайней мере это освобождение нельзя выразить языком. Из-за того что мы доверяем языку структурировать наше восприятие, любая репрезентация реальности всегда будет изначально несвободна от идеологии. В этом отношении человечество не может не смотреть на мир через идеологические линзы. Следовательно, идея об истине или объективной реальности теряет всякий смысл. По мнению некоторых постмодернистов,
---------------------

38 Ibid, р. 2.
89

реальность всегда была ненастоящей; другие теоретики постмодерна считают, что период, начавшийся примерно после Второй мировой войны, символизирует собой радикальный разрыв, на протяжении которого различные факторы еще больше отдалили нас от «реальности», чем раньше. В число этих факторов входят:


     Культура средств массовой информации. Современные средства информации (телевидение, кино, журналы, рекламные щиты, Интернет) заинтересованы не только в предоставлении информации или сведений, но и в истолковании наших самых сокровенных вещей нам самим, тем самым заставляя нас оценивать друг друга и мир. сквозь линзы образов самих массмедиа. Таким образом, мы покупаем товары не потому, что они действительно нам нужны, а под воздействием желаний, которые все больше и больше определяются рекламой и коммерческими образами.

   Меновая стоимость. Согласно Карлу Марксу, вхождение в капиталистическую культуру означало, что мы перестали думать о приобретаемых товарах в смысле потребительной стоимости, то есть в смысле реальной пользы, с которой можно использовать данную вещь. Вместо этого все стало переводиться в другую плоскость: сколько это стоит и па что это можно обменять (меновая стоимость продукта). С появлением денег как «всеобщего эквивалента», при помощи которого в нашей жизни измеряется все, вещи утратили свою материальную реальность (применение в реальном мире, пот и слезы рабочего). Мы даже стали думать о собственной жизни в денежном измерении, а не в плане реальных вещей, которыми обладаем: сколько стоит мое время? Как мое расточительное потребление определяет меня как личность?

         Индустриализация. Поскольку используемые нами вещи в огромной степени являются продуктом сложных промышленных технологий, мы теряем связь с реальностью, лежащей за товарами, которые мы потребляем. Простой иллюстрацией данного вывода является тот факт, что большинство потребителей понятия не имеют, как покупаемые ими продукты соотносятся с реальными вещами. Сколько людей сможет опознать в природе растение, от которого были получены кофейные зерна? И, по контрасту, кофейни «Старбокс» все больше становятся неотъемлемой чертой наших городов.
90

         Урбанизация. Продолжая осваивать земной шар, мы утрачиваем связь с природой. Даже дикая местность сегодня понимается как «защищенная», и под этим подразумевается ее отличие от урбанизированной «реальности». Нередко здесь фигурируют признаки, указывающие на то, насколько «реальна» эта незаселенная местность. Все больше и больше мы ожидаем определенного знака («Смотри, природа!»), предшествующего нашему доступу к природе. В таком случае можно сказать, что признаки человеческой цивилизации функционируют подобно вирусу, причем не только в том смысле, который вкладывал в это Уильям Берроуз (ему принадлежит авторство фразы «язык - это вирус»), но и в том смысле, который имел в виду агент Смит, разговаривая с Морфеусом во время допроса последнего.

          Бодрийяр утверждает, что из-за этих «условий» постмодерна мы потеряли всякое ощущение «реальности». «Симулякры» предваряют каждый наш доступ к «реальному» и, таким образом, определяют нашу реальность, отсюда и появляется выражение Бодрийяра «прецессия симулякров». «Матрица» превосходно иллюстрирует эту идею, выражая ее в буквальной форме: подключенные к имитационной программе люди знают факты о своей культуре и «реальности» лишь в виде компьютерной программы, потому что реальность, на основе которой эта программа изначально действовала, больше не существует. Получается почти дословно: «Местность больше не предшествует карте и не переживает ее». Людям известна лишь карта или модель.

          Такой подход помогает объяснить значение спора о разнице между телесными потребностями и вкусом, о различиях между необходимостью и желанием, который происходит в столовой на корабле. Эта сцена идет сразу же за разговором агента Смита и Сайфера, когда Сайфер заявляет: «Я знаю, что этот бифштекс на самом деле не существует. Я знаю, что, когда я отправляю кусочек мяса в рот, Матрица говорит моему мозгу, что бифштекс сочен и восхитителен. Знаете, что я понял после девяти лет? Неведение - это 
91

блаженство». Следующий за этой беседой обед на «Навуходоносоре» подчеркивает тот факт, что даже человеческое понимание чего-то, что «реально» с такой же очевидностью, как вкус, подвержено влиянию подобий, поскольку мы не можем с уверенностью знать, каким образом индивидуальные вкусовые ощущения соотносятся с видимыми объектами ссылки. Когда Свич говорит Маусу, что «формально» он никогда не пробовал «Вкусную Пшеницу» («Таstee Wheat») и поэтому не может утверждать, что он ест нечто, похожее на «Вкусную Пшеницу», то Маус ей отвечает: «Вот и я о том же, потому что приходится задаваться вопросом, откуда машины на самом деле знают, какой вкус у «Вкусной Пшеницы»? Может, они ошиблись, может, тот вкус, который, как мне кажется, принадлежит «Вкусной Пшенице», в действительности принадлежит овсянке или тунцу. Это заставляет тебя задуматься о многих вещах. Взять, например, курятину. Может, машины не поняли, каков вкус куриного мяса, и поэтому на вкус оно похоже на что-то совсем другое».

           В таком мире модель замещает реальное даже на уровне ощущений, о чем также говорит Морфеус, когда он впервые встречается с Нео лицом к лицу: «.Что реально? Как ты определяешь реальность? Если ты говоришь о том, что ты можешь переживать, чувствовать вкус и запах или видеть, тогда реальность - это просто электрические сигналы, истолкованные твоим мозгом». Нужно подчеркнуть, что «Вкусная Пшеница» сама по себе - в нашем повседневном мире - утратила реальность, потому что ее стало определять название продукта, и теперь это уже не просто пшеница, а «Вкусная Пшеница». Потребительский товар, определяемый соответствующей рекламной кампанией, приходит на место «реальной вещи» (достаточно упомянуть попытку «Кока-колы» заменить реальное ее собственной версией реальности, запущенной в массмедиа).
92


        Итак, если «Матрица» просто намекнула на то, что существует возможность убежать от подобий, управляющих нашими жизнями, в этом случае мы могли бы сказать, что фильм действует подобно «сдерживающей машине, установленной для того, чтобы восстановить выдуманную реальность в противоположном лагере»39. Вот так Бодрийяр понимает функцию, например, Диснейленда. «Диснейленд представлен воображаемым местом, чтобы заставить нас поверить в реальность всего остального»40. Для Бодрийяра особым смыслом наполняется тот факт, что Диснейленд находится в самом нереальном, самом постмодерновом и симулякровом из американских городов - в Лос-Анджелесе. И Диснейленд позволяет городу, который его окружает, верить в то, что город реален - хотя бы по контрасту. По мнению Бодрийяра, Америка отчаянно пытается воссоздать утраченное чувство реальности. Можно утверждать, что именно поэтому наша культура оказалась так очарована, с одной стороны, текстами об утрате различий между вымыслом и реальностью («Плутовство», «Шоу Трумэна», «Прирожденные убийцы», «Темный город», «Странные дни» и «Бойцовский клуб» - это всего лишь несколько интересных примеров), а с другой - шоу о той самой «реальности», которую, как мы можем опасаться, мы потеряли (от программы «Реальный мир» на МТV до «Последнего героя» с учетом выпущенного в эфир совсем недавно «Американского идола» - это, пожалуй, самый извращенный пример, потому что нас просят смотреть на реальных людей, соревнующихся за право стать «идолами»-симулякрами). В первом наборе примеров затрагивается проблема нашего доверия подобиям, но только для того, чтобы в конце навести нас на мысль о том, что мы как-нибудь можем от них спастись. Ведь Трумэн Бербанк, в конечном итоге, оказывается способен убежать со сцены, где он прожил всю жизнь, и войти в реальный мир. Во втором наборе нам дарят иллюзию того, что мы в состоянии восстановить принцип реальности даже в порождающей подобия телевизионной среде.
---------------------------------

39 Baudrillard, p. 13.
40 Ibid., p. 12.
93

 

          Один из подходов к «Матрице» состоит в том, чтобы доказать, что тот же самый принцип работает и в фильме: фильм позволяет нам представить такой сценарий, по которому мы можем отделаться от подобий, царящих в нашей жизни, и начать действовать в «пустыне реального» или, как говорит Нео в конце фильма: «Сейчас я положу телефонную трубку, а потом покажу этим людям то, что ты не хочешь, чтобы они видели. Я покажу им мир без тебя, мир без правил и контроля, без пределов и ограничений, мир, в котором возможно все». При таком прочтении, как сказал Дэвид Лэвери, «реальный мир существует даже под властью бодрийяровского «третьего порядка симулякров», и кинематографическое искусство... может изобразить его и рассказать героическую историю о его возрождении»41. Как выразился Уильям Гибсон в своем предисловии к режиссерскому сценарию, в этом случае Нео - «герой Реального»42.

           Однако в фильме есть целый ряд моментов, которые препятствуют такому легкому выводу. Разумеется, Сайфер предлагает один из альтернативных подходов, заявляя следующее: «Думаю, Матрица может оказаться реальней этого мира. Здесь я всего лишь вытаскиваю вилку из розетки. Но там тебе придется увидеть, как Апок умирает. [Он выдергивает вилку, и Апок умирает.] Добро пожаловать в реальный мир, да, детка?» Сайфер выражает сомнение насчет уверенности Морфеуса в том, что любого человека можно по-прежнему приветствовать в реальном мире. Однако ответный удар по этим сомнениям наносится уже в следующей сцене, когда «чудо» не дает Сайферу отключить Нео (это имя - анаграмма от слова «оnе», «единственный», который, как ожидается, введет мир в новую эру реальности). Однако если мы повнимательней присмотримся к изначальному приветствию Морфеуса, то обнаружим, что эта сцена предваряет сомнения относительно разграничения реального мира и его имитации. Как-никак, а Морфеус не только произносит эти слова внутри модели (собственной загрузочной программы на «Навуходоносоре» под названием «Конструктор»), Ко всему прочему, мы попадаем в эту сцену прямо через экран телевизора Radiola «Deeo Focus», и отсюда вытекает, что «реальный мир», на который указывает здесь Морфеус, - это на самом деле два слоя, перемещенные из мира, который предположительно находится за пределами корпуса «Навуходоносора».
--------------------------

41 Lavery, p. 155

42 Wachowski, р.  viii
94

         С такой же легкостью братья Вачовски могли бы просто сделать так, чтобы Морфеус препроводил Нео прямо к руинам мира, лежащим за дверью корабля. Представив «реальное» через «Конструктор», они вызывают некоторые вопросы относительно выбора, который сделан в фильме. К примеру, корабль Морфеуса, предположительно имеющий доступ к реальности, называется «Навуходоносор». Это имя великого царя Вавилонии (605-562 до н. э.). Ему снились тревожные, пророческие сны. В конце концов они свели его с ума. Сам Морфеус, утверждающий, что предложит Нео возможность пробудиться ото сна, носит имя бога сновидений в греческой мифологии. В «Метаморфозах» Овидия (кн. 11) этот бог описывается как мастер создавать для людей иллюзии и водить сынов человеческих за нос. Таким образом, герои реальности в фильме задуманы как противоречивые персонажи, и это наводит на мысль о том, что с (реальным) миром, возможно, не все в порядке.

        Один из самых продолжительных разговоров в реальном мире - беседа в столовой корабля - точно так же заставляет нас усомниться в вероятности когда-нибудь совершить побег из Матрицы. Дело не только в том, что место наших реальных объектов ссылок заняла модель (например, «Вкусная Пшеница»). Маус дает ясно понять, что сама человеческая природа побуждает людей восстанавливать иллюзорные сценарии, чтобы выжить в реальности. Разговор вертится вокруг неаппетитной «липкой массы», которую ест команда «Навуходоносора» для поддержания сил:

ДОЗЕР. Это одноклеточный протеин вперемешку с искусственными аминокислотами, витаминами и минералами. Все, что требуется телу.
МАУС. Здесь нет всего, что нужно телу. Значит, как я понимаю, ты прошел через программу тренировки агентов? Знаешь, эту программу написал я.
АПОК. Ну вот, опять начал.
МАУС. Так что ты думаешь о ней?
95

НЕО. О ком?
МАУС. О женщине в красном платье. Это я ее придумал. Она не очень много говорит, но если бы ты захотел, ну, понимаешь, встретиться с ней, я мог бы устроить более интимную обстановку.
СВИЧ. Тяжела работа цифрового сводника.
МАУС.Не обращай внимания на этих лицемеров, Нео. Отрицать наши собственные импульсы значит отрицать саму суть, которая делает нас людьми.

        Эта сцена проясняет тот факт, что человеческий разум не в состоянии жить без подлинной реальности. Возможно, это понимание нагляднее всего отделяет теорию постмодерна от более ранней трактовки идеологии как «ложного сознания», того, что мешает видеть какую-то скрытую правду. Еще раз повторюсь: для постмодернистов любая репрезентация реальности уже идеологична.

         Морфеус «сидит на двух стульях», когда описывает Нео Матрицу во время их первой встречи:

МОРФЕУС. Хочешь знать, что это такое? Матрица повсюду, это все, что окружает нас даже в этой комнате. Ты можешь видеть ее из окна или по телевизору. Ты можешь почувствовать ее, когда идешь на работу или в церковь, когда платишь налоги. Это мир, натянутый тебе на глаза, чтобы скрыть от тебя правду.
НЕО. Какую правду?
МОРФЕУС. О том, что ты раб, Нео. Как и все остальные, ты родился в рабстве, родился в тюрьме, которую ты не можешь учуять, попробовать на вкус или коснуться ее. В тюрьме для твоего разума.

          Матрица аналогична идеологии в постмодернистском смысле: она создает саму «реальность», существующую вокруг нас, потому что мы доверяем не только правилам, но и языку, структурируя окружающий мир. По этой причине, по мнению Жака Лакана (влиятельного психоаналитика среди теоретиков постмодерна), «реальное невозможно». По определению Лакана, оно находится
96

за пределами языка и, следовательно, за пределами представимости, хотя и продолжает нарушать бесперебойное функционирование идеологии, напоминая нам об искусственной природе последней. Как говорит Морфеус: «Ты пришел, потому что кое-что знаешь. Ты не можешь объяснить это, но ты чувствуешь. Ты ощущал это всю жизнь, чувствовал, что с миром что-то не так. Ты не знаешь, что именно, но это сидит, как заноза, в твоем мозгу и сводит тебя с ума». Постмодернисты считают, что эта заноза «реального» засела в мозгах у каждого, заставляя нас сомневаться в наших идеологиях, но она должна по определению оставаться за рамками языка. Фредерик Джеймисон называет эту идею постмодернистов «тюрьмой языка». Эти представления - один из способов толкования выражения Морфеуса «тюрьма для твоего разума».

          Морфеус мог бы отвлечься и от Лакана, и от теории постмодерна, сказав Нео, что на самом деле любой может получить доступ к этой реальности, что любой может отделаться от идеологических конструктов, определяющих то, что мы воспринимаем в качестве «реальности». Следующие кадры, в которых главного героя поглощает неожиданно ставшее жидким зеркало, - это визуальное олицетворение лакановской регрессии, по ту сторону «символического порядка» наших идеологических матриц, по ту сторону «сцены зеркала», которая, по Лакану, первая предоставила нам идеализированный образ самих себя (Морфеус называет это «психической проекцией твоего цифрового „я"») насквозь к реальному.

МОРФЕУС. Нео, тебе когда-нибудь снился такой сон, в реальности которого ты был уверен?
НЕО. Этого не может быть...
МОРФЕУС. Быть чем - реальным? Что, если бы ты не смог проснуться от этого сна, Нео? Как бы ты узнал разницу между воображаемым и реальным миром?

          Если бы Морфеус и Вачовски предположили, что реальность доступна каждому, то можно было бы сказать, что они неверно понимают теорию постмодерна. Однако Вачовски недвусмысленно дают понять, что на каком-то уровне люди всегда будут оставаться за один шаг до любого прямого доступа к
97

реальному - вот в чем суть разговора в столовой. Чтобы выжить, телу требуется
больше, чем одни только «искусственные аминокислоты, витамины и минералы». Ему нужно иллюзорное пространство желаний, потому что прямой доступ к реальному сродни сумасшествию. В известном смысле Морфеус прав, описывая реальное как «занозу в твоем мозгу, доводящую тебя до сумасшествия». Встреча лицом к лицу с голой материальностью бытия за пределами языка - это невероятно травматическое событие, как считают многие постмодернисты. Эта травма обычно переживается, когда мы вынуждены признать собственную смерть (наше превращение в материю). Чтобы избежать короткого замыкания умопомешательства, которое может наступить от взгляда в темную сердцевину реального, тело нуждается и требует мастурбационных фантазий. Отсюда и появляется Женщина в Красном у Мауса.

         Впрочем, мне следует выражаться яснее: с точки зрения Лакана, человеческая психика, по сути, попалась в сети игры между желанием и «невозможным реальным», гарантирующей, что наши желания никогда не будут реализованы полностью, и таким образом позволяющей им продолжать существовать. По этой причине, как мне кажется, Вачовоки вставили в фильм эпизод, в котором агент Смит говорит, что первая версия Матрицы оказалась неудачной. Первая Матрица обеспечивала людям утопический мир, где исполняются желания всех и каждого. Как агент Смит объясняет Морфеусу: «Известно ли вам, что первая Матрица была разработана, чтобы стать совершенным человеческим миром? Где никто бы не страдал, где все были бы счастливы. Это была катастрофа. Никто не согласился принять такую программу. Весь урожай был потерян. Кто-то считал, что нам не хватило языка программирования, чтобы описать ваш идеальный мир. Однако я полагаю, что как биологический вид люди определяют свою реальность через мучения и страдания».

           Проблема ситуации, в которой фантазии каждого воплощаются в жизнь, в том, что она близко подходит к психозу, к сбою того, что Фрейд называл «принципом реальности», к нарушению нашей способности признавать препятствия, заставляющие нас откладывать полное исполнение наших желаний в повседневной жизни.
98

           Допустив, что ИИ дошли до понимания роли желания в жизни человека, Вачовски оставляют открытой одну волнующую возможность для двух продолжений саги под названием «Матрица»: восставшие не могут до конца убедиться в том, что весь их мятеж не был запрограммирован усовершенствованной Матрицей - третьей версией, в которой есть иллюзорное бегство в «реальное». Эта опция побега заложена в Матрицу для человеческих «батареек», почувствовавших необходимость «восстановить принцип реальности в страдании»43.

          Существует еще более тревожный, необъяснимый ключ, который может указать на подобную возможную развязку. Женщина в Красном, как считается, придуманная Маусом для программы обнаружения агентов на «Навуходоносоре», появляется снова, но теперь уже в Матрице как раз перед тем, как Нео замечает эффект дежа-вю. Это глюк Матрицы. Как мы уже видели, Женщина в Красном была создана для того, чтобы выразить не исчезающую ни на миг человеческую потребность в иллюзорных объектах желания, причем независимо от того, находится человечество внутри или вне Матрицы. (А в качестве объекта фантазии Женщина в Красном выполнена так, что появляется в кадре, словно фотомодель на развороте модного журнала.) Мы не должны забывать о том, что команда «Навуходоносора» точно так же полагается на компьютеры и компьютерные модели для исполнения своих фантазий, как и их противники в контролируемой ИИ реальности. По крайней мере, они могут успокоить себя тем, что они сами создают свои модели и таким образом сдерживают свои фантазии; однако присутствие Женщины в Красном внутри созданной искусственным интеллектом Матрицы наводит на мысль о нескольких весьма угнетающих возможностях:
----------------------------

43 Baudrillard, p. 27.
99

 

          1. Маус украл Женщину в Красном из памяти, которая сформировалась у него, пока он был частью Матрицы, что вновь ставит вопрос о том, в какой степени он все еще доверяет смоделированной реальности Матрицы даже в своих собственных фантазиях. Таким образом, можно сказать, что Матрица по-прежнему контролирует Мауса после его «освобождения».

          2. Матрица сыграла с Маусом жестокую шутку, продемонстрировав, насколько ИИ все еще способны надзирать за его сокровенными фантазиями (возможно, благодаря Сайферу). Действительно, Маус сам недоумевает, словно Женщина в Красном - один из видоизменившихся глюков, обман памяти, которым она в буквальном смысле является: мы уже видели ее, но только не в Матрице.

           3. На самом деле не существует разницы между Матрицей и тем, что, по убеждениям Морфеуса, называется «реальным миром», вот почему Женщина в Красном способна возникать в обоих пространствах; в конце концов, она ведь творение главной программы. В этом случае обе Женщины в Красном - часть проникающей повсюду Матрицы, которая создала ощущение побега в реальность с тем, чтобы вечно держать ничего не понимающие тела своих «реальных» человеческих батареек запертыми в коконах.

          Несмотря на то что третья возможность указывает на дальнейшие перипетии сюжета в сиквелах «Матрица: Перезагрузка» и «Матрица: Революция», одно из последствий таких сбоев заключается в том, что нас заставляют сомневаться в статусе реальности, каким он предстает в фильме. Женщина в Красном также напоминает нам о том, что, в конечном счете, и «реальность» мира после холокоста, и «конструкция» 1999 года - это в действительности элементы более крупной метаматрицы, чем в фильме братьев Вачовски. По этой причине изначально предполагалось, что режиссеры фильма появятся в кадре в роли мойщиков окон здания компании Меtа Соrtechs, когда Нео отчитывает за опоздание его начальник, мистер Райнхарт. (Режиссеры не стали сниматься в этой сцене из соображений техники безопасности.) Смысл подобной эпизодической роли состоит в том, чтобы показать, насколько зрительская аудитория сама захвачена иллюзорным пространством голливудского фильма и полагается на режиссеров во всем, что бы она ни видела и ни слышала (настойчивые и отвлекающие внимание звуки и скрипы в эпизоде).
100

       Суть появления в кадре режиссеров, моющих окна здания транснациональной корпорации (по сценарию это здание настоящей компании по разработке и выпуску компьютерных программ «Кор-Текс»), также подчеркивает отношение к капитализму в целом в режиссерском видении, включая транснациональный капитализм индустрии развлечений (неспроста Сайфер говорит агенту Смиту, что хочет «быть богатым и кем-нибудь важным, вроде актера»). Такого рода маневры подводят нас к сомнениям в хеппи-энде фильма, поскольку подобный нереалистичный исход абсолютно аналогичен желанию Сайфера остаться в Матрице. Действительно, как в случае с «батарейками», подключенными к Матрице, именно исполнение желания зрителей позволяет выжить огромной транснациональной капиталистической машине. В конце концов фильм стремится прокомментировать ситуацию, в которой каждый зритель сам становится батарейкой, чьими фантазиями манипулирует и таким образом питается капитал. Если этот вывод кажется вам натянутым, прислушайтесь к голосу Джона Гэты, объясняющего, почему создатели фильма чувствовали, что вынуждены подделать логотип киностудии Warner Bros. в первой сцене фильма: «Начало фильма было важно в том смысле, что мы хотели изменить логотип киностудии, главным образом потому, что ощущали: она - это империя зла, пьющая творческие соки у любого режиссера или сценариста. Так что мы чувствовали, что опошление символов студии было важным посланием зрительской аудитории: этим мы хотели сказать, что, в сущности, отвергаем систему»44.

         Насколько фильм преуспел в отрицании системы - это открытый вопрос. Позволяет ли сознательное использование теории постмодерна братьями Вачовски избежать обвинения в создании чисто эскапистской чепухи? Позволяет ли это им критиковать то, что Бодрийяр называет «молниеносной жестокостью [капитала], его непостижимой дикостью, его коренной безнравственностью», не вкладывая в фильм начинка товара массового производства? Или использование теорий, резко критикующих транснациональный капитализм, - просто способ, которым Вачовски воспользовались для того, чтобы урвать свой кусок пирога и присоединиться к стае критиков?
-----------------------------

44 Издание «Матрицы» на DVD.
101

            Худо-бедно, но братьям Вачовски удалось заставить свою аудиторию задуматься, а это слишком необычно для стандартной голливудской продукции. Они позволяют рынку товаров массового производства вступить в диалог с некоторыми наиболее влиятельными «высокопоставленными» теоретиками нашей постмодернистской эпохи. Они препятствуют желанию зрителей увидеть сквозь пространство фильма некую не обременяющую, похожую «реальность» .(наподобие способности Сайфера видеть не компьютерные коды, а «блондинку, брюнетку и рыжеволосую»). Таким образом, Вачовски заставляют нас посмотреть на матрицы, которые, питаясь нашими фантазиями, структурируют и представляют нам эту реальность, манипулируя ею. Режиссеры напоминают нам об их собственном контролирующем присутствии и о способности технологии создавать новое восприятие реальности (новаторские пространственные съемки «времени полета пули»). Они упорно высвечивают искусство кинематографа и тем самым хоть как-то подчеркивают наше доверие к технологии и ее управление нами, технологии, которая доставляет нам режиссерское видение - не просто реальность, а рулон кинопленки 45#.

-------------------------------

45# Игра слов: not just the real but the reel.

Библиография


Baudrillard J. Simulacra and Simulation. Ann Arbor, 1994,
Jameson F. The Prison-House of Language: A Critical Account of Structuralism and Russian Formalism. Princeton, 1972.
Lavery D. Cinespace to Cyberspace: Zionists and Agents, Realists and Gamers in "The Matrix" and "ExostenZ" // Journal of Popular Film and Television. 2001. Winter (28.4). P. 150-157.
Wachowski L. and A. The Matrix: The Shooting Script. New York, 2001.




Эндрю Гордон

«Матрица»: парадигма постмодернизма

или интеллектуальное позерство?

Прими красную таблетку: Наука, философия и религия в "Матрице". -

М.: Ультра.Культура, 2003, с. 103-123.


Часть II


           В начале фильма «Матрица» (1999) есть сцена, в которой мы знакомимся с главным героем. Он оказывается хакером по кличке Нео. Нео слышит стук в дверь своей квартиры, открывает ее и обнаруживает на пороге клиента. Затем он направляется к книжной полке и достает книгу с отчетливо читающимся названием «Симулякры и симуляция» - именно так озаглавлена работа Жана Бодрийяра. Когда Нео раскрывает книгу, мы видим, что читать ее невозможно, потому как внутри нее вырезано углубление, в котором хранятся компьютерные диски. Очевидно, что на них записаны нелегальные программы. Этот образ, удваивающий подделку - название книги плюс тот факт, что она сама по себе фальшивка, - первый ключик, намечающий открытие, которое ожидает главного героя: ему предстоит узнать, что его собственный мир от начала до конца смоделирован и порожден компьютером. (Вдобавок ко всему, появляющаяся на экране книга «липовая» и в том смысле, что она толще настоящей и название главы «О нигилизме» стоит не в том месте.)

           В более позднем эпизоде вождь мятежников Морфеус открывает Нео пустынное пространство реального, разрушенного мира образца 2199 года. «Добро пожаловать в пустыню реального», - говорит Морфеус, воспроизводя выражение из книги Бодриияра «пустыня самого реального» 46.
-------------------------

46 Baudrillard. Ор. cit.,p. 1.
103

        В черновике сценария есть даже не вошедшая в фильм характерная реплика Морфеуса, когда он говорит Нео: «Ты жил внутри бодрийяровских представлений, внутри карты, а не на местности»47.

        В одном из интервью Ларри Вачовски, написавший сценарий «Матрицы» и снявший фильм вместе с братом Энди, сказал: «Нашей главной целью в «Матрице» было создать интеллектуальный фильм в жанре экшн. Нам нравится кино в этом жанре, все эти пистолеты и кунг-фу, но мы устали от конвейерных фильмов такого плана, которые лишены всяческого интеллектуального содержания. Мы намеревались запихать в свой фильм столько идей, сколько влезет»48. Вачовски действительно дали Киану Ривзу, играющему в фильме роль Нео, своеобразное домашнее задание: среди книг, которые он должен был проштудировать в процессе подготовки к съемкам, значились работа Кевина Келли «Вне контроля: Новая биология машин, социальных систем и экономического мира» (1994) и сочинение Жана Бодрийяра под названием «Симулякры и симуляция»49.

         Получилось ли у братьев Вачовски удачно смешать обязательные элементы фильма экшн, такие как пистолеты и кунг-фу, с интеллектуальной начинкой - этот вопрос я намерен рассмотреть позже. Но, без сомнения, фильм многим обязан двум центральным фигурам современной научной фантастики и теории фантастики. Во-первых, романисту Уильяму Гибсону. Своими рассказами начала 1980-х и романом «Нейромант» (1984) он способствовал созданию новой разновидности научно-фантастической литературы - киберпанка. В «Нейроманте» Гибсон сформулировал термины «киберпространство» и «матрица» применительно к виртуальной реальности. Критики утверждают, что «Матрица» помогла возродить киберпанк для XXI века 50 или что она является «первым шедевром кинематографического киберпанка»51. Вторая фигура, у которой «Матрица» в долгу, - Жан Бодрийяр, один из теоретиков нового порядка симуляции или виртуальной реальности.

-------------------------------------
47 "Matrix Unfolded", р. 32.

48 Probst, p. 32.
49 Nichols.
50 Barnet, р. 360.
51 «Е-files», р. 346.

104

         Идея виртуальной реальности довольно расплывчата. Она приобретает новое звучание всякий раз, когда о ней заходит речь, как и слово «постмодерн». Как пишет Роберт Маркли: «Что, в конце концов, подразумевают под виртуальным пространством? За последние годы этот термин стал обозначать все что угодно - от электронной почты до картриджей для GameBoy...» Многие комментаторы представляют виртуальную реальность как некое трансцендентное пространство, в каком-то смысле безупречное, лучшее, чем банальная реальность, «словно каждый компьютерный экран - это портал в некую потустороннюю вселенную безграничного пространства с электронным доступом»52.


           И все-таки виртуальная реальность, если таковая вообще существует, возможно, окажется не трансцендентным пространством, а всего лишь проекцией или тенью реальности, лишенной важных измерений точно так же, как тень глобуса, который существует в трех измерениях, представляет собой лишь двухпространственную сферу. Бытие в виртуальной реальности напоминало бы жизнь в платоновской пещере: существование «секонд-хенд» в мире теней. Не исключено, что теоретически когда-нибудь возникнет возможность написать невероятно сложную программу, которая будет имитировать реальную жизнь людей достаточно искусно, чтобы ввести их в заблуждение, используя не только образы и звуки, но и важные для восприятия осязание, вкус и запах, хотя пока технологические препятствия, стоящие на пути создания подобной программы, пугающе внушительны. Впрочем, «Матрица» допускает, что эти трудности будут каким-то образом преодолены.

        То, с чем мы действительно имеем дело в научной фантастике и прочих современных культурных явлениях, касающихся виртуальной реальности, - так это с метафорами и фантазиями, отражением наших страхов и надежд относительно жизни внутри машины или жизни, дополненной машиной в
--------------------------

52 Маrklеу, р. 2.
105

кибернетическую эпоху. Мы уже перешли в новую эпоху, причем не просто в эпоху постмодерна, а в постчеловеческую эпоху. Теперь мы должны снова определить, что это значит - быть человеком. «В постгуманистическую эпоху, - пишет Н. Кэтрин Хэйлс, - не существует основополагающей разницы или абсолютных разграничений между физическим бытием и компьютерной симуляцией»53. Вследствие размывания пограничных барьеров мы начинаем опасаться того, что машины могут взять верх над людьми. Ударяясь в противоположную крайность, мы надеемся, что машина придаст человеку качество трансцендентности. Как утверждает Дэвид Поруш: «Виртуальная реальность, или киберпространство... имеет отношение к новому определению... человека внутри чистого... пространства механизма и Нового Иерусалима, Земли обетованной»54. Виртуальная реальность - это «некая новая мифология», в которой новым фронтиром становится не внешнее, а «внутреннее пространство» компьютера и человеческого разума, а также интерфейс, соединяющий их»55.

         Гибсоновское киберпространство, или матрица, должно быть связано с наукой и технологией так же прочно, как приключения волшебника Дона Хуана в книгах Карлоса Кастанеды завязаны на антропологию. То же самое относится и к виртуальной реальности в «Матрице». В романе «Нейромант» киберпространство изображается в виде трансцендентальной сферы, «всеобщей галлюцинации»56, которая для самых активных хакеров лучше наркотиков или секса. «Матрица» подключается к этой новой мифологии, чтобы вывернуть наизнанку гибсоновское понимание киберпространства, создав не Новый Иерусалим, а кибернетический ад. В виртуальной темнице Матрицы люди удерживаются в постоянном сонном состоянии, им не дают осознавать, что они просто-напросто рабы машины.
--------------------------

53 Hayles, p. 3.

54 Porush, р. 126.
55 Ibid., p. 109.
56 Gibson. p. 51.

           Точно так же, как «Матрица» играет, хотя и изменяя до неузнаваемости, на гибсоновской трактовке киберпространства, играет она и на идеях Бодрийяра, касающихся симуляции, но только без бодрийяровского пессимизма, ибо «Матрица» предлагает решение проблемы симуляции, тогда как Бодрийяр считает, что такого решения не существует.

         Сначала необходимо оценить огульные и зачастую преувеличенные заявления Бодрийяра насчет того, что симуляция или то, что он называет «гиперреальностью», в перспективе полноcтью подчинит себе современный мир. К примеру, один из критиков, Иштван Чичери-Рони-мл., назвал Бодрийяра «виртуозным стилистом теории НФ», который формулирует теорию в лиричной манере, создавая «воображаемую научно-фантастическую поэму или фильм»57. Бодрийяр обращается с «отдельными мотивами и темами, дорогими утопической и научно-фантастической литературе» как с «осуществившимися явлениями» 58. Чичери-Рони определяет бодрийяровский способ теоретизирования как «апокалиптический, безысходный и идеалистический»59.

             Иначe говоря, нам не следует понимать замечания Бодрийяра буквально, а воспринимать их метафорически, в качестве гипербол, которым придается большое значение, словом, относиться к ним так, как мы бы отнеслись к воображаемому миру такого антиутописта, как Джордж Оруэлл. Из-за того что Бодрийяр пишет «теорию научной фантастики» в контексте симуляции и гипер-реальности, из-за того, что он разбрасывается утрированными и апокалиптическими утверждениями, из-за того, что он создает «воображаемую научно-фантастическую поэму или фильм», неудивительно, что он приглянулся авторам такого научно-фантастического, апокалиптического и мрачного фильма о гиперреальности, как «Матрица».
------------------------------
57 Csicsery-Ronay, р. 392-393.
58 Ibid., p. 393.
59 Ibid., p. 389.

107

          По иронии судьбы, хотя Бодрийяр и стал чрезвычайно влиятельным критиком виртуальной реальности, он мало что знает о киберкультуре. Несмотря на это он начал свою критику гиперреальности с атаки на телевизионную рекламу и тематические парки задолго до того, как цифровая революция вызвала к жизни Интернет, персональные компьютеры и виртуальную реальность. Бодрийяру также не удается провести в своей теории различие между воздействием телевидения и компьютера, которые по своей сути весьма отличаются. Телевидение не обладает интерактивными свойствами в отличие от компьютера и Интернета. Точно так же телевидение не создает «виртуальную реальность»60. Бодрийяр склонен сваливать в одну кучу и тематические парки, и телевидение, и виртуальную реальность, причисляя их к формам симуляции.

            Главная идея Бодрийяра состоит в том, что в постмодернистcком мире реальное оказалась почти полностью вытеснено симуляцией. «Порождение моделей реального в отсутствии реальности - это гиперреальность. Местность больше не предшествует карте... Это... карта теперь предваряет местность». Он утверждает, что от реальности остаются лишь следы «кое-где в пустынях...». Это «пустыня самого реального»61.

          Бодрийяр говорит о четырех порядках симуляции: в первом образ отражает реальность, во втором он маскирует реальность, в третьем «он маскирует отсутствие глубинной реальности», и в четвертом «он не имеет отношения к какой бы то ни было реальности; это ее собственная чистейшая симуляция»62. Бодрийяра особенно интересуют постмодернистские примеры симуляции третьего порядка, скажем, тематические парки, такие как Диснейленд. «Диснейленд представлен воображаемым местом, для того чтобы заставить нас поверить в реальность остального, поскольку весь Лос-Анджелес и окружающая его Америка больше нереальны, а принадлежат к порядку гиперреальности и симуляции»63. Под «гиперреальностью» Бодрийяр подразумевает «порождение моделей реального в отсутствии реальности»64.
----------------------------

60 Poster, р. 48-50.
61 Baudrillard. Ор. cit., р. 1.
62 Ibid., p. 6.
63 Ibid., p. 12.

64 Baudrillard, p. 1
108


     В другом месте Бодрийяр говорит о том, что он называет «симулированными симулякрами» - основанной на информации смоделированной кибернетической игрой. Их цель - максимальная активность, гиперреальность, полный контроль»65. Он страшится того, что наступление эры гиперреальности ознаменует собой «конец НФ», потому что «исчезнет нечто вроде принципа реальности»66. Если исходная реальность исчезнет, то научная фантастика лишится своей основы, ибо как мы можем отличать «фантастическое», если не путем его сравнения с «реальным»?

          Как же тогда симуляция действует в «Матрице»? В фильме идет 2199 год, поверхность Земли вся исковеркана в результате войны с машинами, обладающими искусственным интеллектом. Людей разводят глубоко под землей, чтобы они служили источником энергии для машин. Их держат в эмбриональном состоянии, и им снится, что они живут в каком-то американском городе в 1999 году. Этот воображаемый мир под названием Матрица - компьютерная симуляция, созданная с целью держать население в повиновении.

         Несколько людей остаются в реальном мире и ведут борьбу с машинами. Предводитель мятежников Морфеус курсирует по подземному миру на судне на воздушной подушке, подобно капитану Немо у Жюля Верна. Морфеус и его команда вызволяют из Матрицы Томаса Андерсона. Днем этот человек работает программистом в крупной корпорации, а по ночам становится преступным хакером, известным под ником Нео. Морфеус убежден, что Андерсон может оказаться Избранным, появление которого было предсказано Пифией, то есть человеком, способным победить агентов. Нео, чье имя является анаграммой слова «опе» (единственный), понятия не имеет, что живет в смоделированной реальности. Сначала его нужно извлечь из Матрицы, дать ему новую жизнь в реальном мире, переобучить и натренировать.
----------------------------
65 Baudrillard. Simulacra and Science Fiction, p. 309.
66 Ibid., p. 311.
109

         Прежде всего Морфеус объясняет Нео сущность Матрицы:

 

      МОРФЕУС. Ты хочешь знать, что это такое? Матрица повсюду. Она окружает нас везде, даже в этой комнате. Ты можешь увидеть ее из окна или по телевизору. Ты можешь почувствовать ее, когда идешь на работу или в церковь или когда платишь налоги. Это мир, натянутый тебе на глаза, чтобы скрыть от тебя правду.
НЕО. Какую правду?
МОРФЕУС. Правду о том, что ты раб, Нео. Как и все остальные, ты родился в рабстве, в тюрьме, которую не можешь почувствовать ни на запах, ни на вкус, к которой не можешь прикоснуться. В тюрьме для твоего разума.

         «Матрица» имеет дело с тем, что Бодрийяр назвал бы «четвертым порядком симуляции». Этот порядок уже не соотносится с какой бы то ни было реальностью. Другими словами, повседневный мир, в котором существует Нео, оказывается стопроцентной подделкой - воображаемым нематериальным миром, никак не связанным с 2199 годом (хотя он весьма напоминает мир, в котором живет зрительская аудитория). Машины создали виртуальную реальность, подобную миру 1999 года, которого не будет существовать в будущем. Как пишет Бодрийяр, словно описывая фильм: «Реальное генерируется из уменьшенных клеток, матриц и банков памяти, моделей контроля, и ее можно воспроизводить бесконечное количество раз»67.

         С точки зрения Бодрийяра, в электронную эру «именно реальное становится нашей подлинной утопией, но той утопией, осуществить которую уже невозможно, о которой можно лишь мечтать, как любой грезил бы о потерянном безвозвратно»67a. Реальное, считает Бодрийяр, заменили электронные и другие формы cимулякров, «модели реального в отсутствии реальности»68. Реальное безнадежно утеряно, и даже если бы мы хотели, мы не
---------------------------------

67 Baudrillard. Simulacra and Simulation, p. 2.
67a
Baudrillard. Simulacra and Science Fiction, p. 123.
68 Ibid., p. 1.
110


смогли бы отличить реальное от симуляции. К примеру, когда мы пытаемся вернуться к своим мыслям о том, что кажется нам реальностью, мы обнаруживаем не природу, а парк. На место «при-родного» пришло искусственное. Таким образом, утопия, или пространство реального, не может больше существовать в будущем, она остается лишь в прошлом, и это создает проблему для научной фантастики, литературы и кинематографа, предугадывающих будущее. «Возможно, в кибернетическую и гиперреальную эру научная фантастика может лишь исчерпать себя, искусственно возрождая "исторические" миры. Она может лишь попытаться реконструировать "в пробирке" вплоть до малейших деталей границы предыдущего мира, события, людей, идеологии прошлого, лишенные смысла и подлинного звучания, но вызывающие галлюцинации своей ретроспективной правдой» 69.

          Таким образом, в «Матрице» мир 2199 года предпочитает разместиться в перманентном 1999 году. Как в другом месте коммeнтирует Бодрийяр, американцы живут «в постоянной симуляции»70. Иначе говоря, согласно преувеличенно пессимистическому мнению Бодрийяра, мы уже заменили реальное гиперреальным, Америка находится в авангарде этого движения, и будущее не оставляет нам ни малейшей надежды на возрождение реального - только все больше и больше симуляции. Похоже, «Матрица» тоже предупреждает о том, что 1999 год - это воображаемый мир, симуляция четвертого порядка не только для персонажей фильма, но и для его зрителей. Славой Жижек полагает, что «Матрица» рассказывает не о будущем, а о нереальности современной Америки в деспотическом, всеохватывающем мире виртуального капитализма: «Материальная реальность, которую мы все видим и ощущаем, является виртуальной, порождаемой и управляемой гигантским мегакомпьютером, к которому все мы присоединены»71. Судя по всему, Жижек разделяет пессимизм Бодрийяра и склонен к похожим огульным, гиперболизированным заявлениям насчет сегодняшней реальности. Мрачные метафоры научной фантастики оказали сильное влияние на современную теорию.
-----------------------

69 Baudrillard. Simulacra and Science Fiction, p. 123.
70
Baudrillard . America, р. 76-77 (см. рус. пер.: Бодрийяр Ж. Америка. - М, 2000. С. 150).
71 Zizec, р. 25 (цитата в пер. А. Смирнова).

111

           Предполагается, что виртуальная тюрьма в фильме напоминает нашу собственную, то есть мир, который принимаем и мы, и массы людей в фильме; несмотря на тот факт, что этот мир далек от утопии, он не только нереален - в нем нет счастья. В фильме полно подтверждений этой точки зрения. Можно с легкостью доказать, что «Матрица» протестует против нашей жизни в корпоративных загончиках, против своеобразного искусственного существования, которое должен отвергнуть Нео. Как говорит агент Смит, одна из разумных программ, охраняющих Матрицу, обращаясь к Морфеусу:

         «Вы когда-нибудь останавливались и вглядывались в нее, Морфеус? Восхищались ее красотой? Ее гениальностью? Миллиарды людей просто живут своей жизнью... не осознавая этого. Известно ли вам, что первая Матрица была разработана, чтобы стать совершенным человеческим миром? Где никто бы не страдал, где все были бы счастливы. Это была катастрофа. Никто не согласился принять такую программу. Весь урожай был потерян. Кто-то считал, что нам не хватило языка программирования, чтобы описать ваш идеальный мир. Однако я полагаю, что как биологический вид люди определяют свою реальность через мучения и страдания. Совершенный мир был сном, от которого ваш примитивный головной мозг пытался очнуться. Вот почему Матрицу переделали в эту, представляющую вершину вашей цивилизации. Я говорю «вашей цивилизации», потому что, как только мы начали думать за вас, на самом деле она стала нашей цивилизацией, и разговор идет все время, разумеется, о ней».

         Для тех зрителей, кто не читал Бодрийяра или не слышал о нем (думаю, таких будет подавляющее большинство), «Матрица» повторяет вариации на ту же тему борьбы реального против фантастического, ссылаясь на популярные классические вымыслы вроде «Алисы в стране чудес» и «Волшебника из страны Оз». Оба произведения играют на идее двух обособленных миров - реального и
112

воображаемого. Разница в том, что в этих двух сказках главные герои начинают с реального мира и лишь потом попадают в воображаемый или фантастический мир, тогда как Нео проделывает обратное путешествие, поскольку мир, который он изначально считал реальным, оказывается всего-навсего компьютерной имитацией. В «Матрице» есть явные намеки на «Алису в стране чудес», среди них - эпизод, когда Морфеус велит Нео «следовать за Белым кроликом», а позже говорит: «Думаю, прямо сейчас ты должен чувствовать себя немного Алисой, падающей в кроличью нору». Морфеус предлагает Нео на выбор две пилюли, красную и синюю, говоря при этом: «Ты примешь красную пилюлю и останешься в стране чудес, и я покажу тебе, насколько глубока кроличья нора». Когда Нео приходит в изумление от происходящего с ним после того, как он проглатывает красную пилюлю, Сайфер говорит ему: «Пристегнись, Дороти, потому что сейчас тебе придется попрощаться с Канзасом». Когда Нео пристально смотрит на свое отражение в зеркале, его реальность растворяется. Зеркало оказывается жидким, и рука Нео проходит сквозь него, вызывая в памяти ассоциации с «Алисой в Зазеркалье».

          Подобно «Звездным войнам», «Матрица» представляет собой постмодернистский коллаж, собранный из кусочков поп-культуры 72. «Братья Вачовски проявили потрясающую практичность - их не смутило культурное мародерство, затронувшее немало областей культуры. "Матрица" взбивает убойный коктейль из еще более эклектичной смеси с зашкаливающим уровнем мифологии - от Библии до гонконгских боевиков, - чем можно встретить в... первых сериях "Звездных войн"»73. «Матрица» также заимствует идеи, образы, существ и костюмы из целого сонма научно-фантастических фильмов, включая следующие:

1 .«Космическая одиссея 2001 года» (1968): враждебный разумный компьютер захватывает власть и начинает убивать людей.
2. «Бегство Логана» (1976): внешний мир разрушен в ходе войны, и остатки человечества наслаждаются жизнью в огромном городе под куполом, но их убивают по достижению тридцатилетнего возраста.
-------------------------

72 Gordon, р. 314-315.
73
Mitchel.
113

3. «Звездные войны» (1977): обычный герой вдруг обнаруживает, что обладает сверхспособностями, и понимает, что, возможно, он один из тех, кто может спасти мир.
4. «Чужой» (1979): инопланетное создание вселяется в человеческое тело, как в живот Нео имплантируют «жучка».
5. «Трон» (1982): герой попадает в ловушку внутри компьютера и вынужден выбираться оттуда, ведя бой с Главной программой управления.
6. «Бегущий по лезвию бритвы» (1982): никто не в силах отличить искусственно созданных людей (репликантов) от настоящих.
7. «Терминатор» (1984) и «Терминатор 2: Судный день» (1991): машины приходят к власти и истребляют людей, до тех пор пока человечество не начинает наносить ответные удары.
8. «Вспомнить все» (1990): главный герой не может отличить запрограммированный, воображаемый мир от реальности.
9. «Люди в черном»(1997): агенты Матрицы одеты так же, как «люди в черном».

         Помимо «Алисы в стране чудес» и «Волшебника из страны Оз», «Матрица» заимствует кое-что и из других литературных источников, включая «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна (Морфеус на своем корабле напоминает капитана Немо), «1984» Джорджа Оруэлла (представители тоталитарной власти шпионят за героем, вступающим в контакт с мятежным подпольем) и рассказ Харлана Эллисона «У меня нет рта, но я должен кричать» (свихнувшийся компьютер развязывает Третью мировую войну и держит несколько выживших людей под землей, чтобы мучить их из садистического удовольствия; в конце компьютер лишает героя рта, как и агент Смит во время допроса Нео).
114

 

      На братьев Вачовски оказали серьезное влияние и другие cредства информации, в особенности комиксы, романы в графике (сюда входит и японские «манга»), японская мультипликация, музыкальные клипы, телевизионная реклама и гонконгские боевики. «Удачнее, чем кто-либо еще, Вачовски перенесли эмоциональность комиксов в кино»74. Братья сочиняли комиксы для Маrvel и сначала задумывали «Матрицу» как комикс, поэтому фильм сохраняет немалую часть графической энергии, почерпнутой из этой среды. Вачовски наняли несколько рисовальщиков комиксов, «чтобы вручную набросать весь фильм как раскадрованную Библию, искусно выполненную в графике»75. Их директор по визуальным эффектам Джон Гэта так отзывается о братьях Вачовски: «Они настоящие фанаты комиксов, и вот почему многие их кинематографические идеи позаимствованы из японской мультипликации и у ненормальных художников, рисующих комиксы»76. Работавший с Вачовски оператор Билл Поуп разделяет их любовь к комиксам. Он вообще начал свою карьеру с клипов и рекламных роликов, прежде чем снял такие научно-фантастические фильмы, как «Человек тьмы» и «Армия тьмы».

          Как и «Звездные войны», «Матрица» слеплена как мессианская история или в ней намешаны несколько мессианских историй, - словом, это миф, повествующий о рождении героя 77. «Матрица» нашпигована христианскими аллегориями, ибо Нео оказывается тем самым мессией, появление которого было предсказано. Он вызволит человечество из компьютеризированного воображаемого мира. Кроме того, в «Матрице» фигурируют имена, наводящие на мысль о христианской символике, - Тринити и Сайфер (его имя намекает на Люцифера, хотя он больше смахивает на Иуду). «Это довольно сложная история о Христе, - говорит оператор фильма Билл Поуп, - но для Вачовски и для меня самого одним из лучших видов комиксов является история творения, предсказывающая появление супергероя вроде Сорвиголовы или Человека-паука. «Матрица» - это история творения Нео»78.
------------------------------
74 Mitchel.

75 Рrobst, р. 32.
76 Magid, р. 46.
77 Gordon, р. 315.
78 Probst, р. 33.

115

        Таким образом, Бодрийяр становится лишь одним из элементов в многослойной интертекстуальности «Матрицы». Остается нерешенным вопрос: действительно ли «Матрица» является интеллектуальным фильмом в жанре экшн или это, как предположил один из обозревателей, «неразборчивая претенциозная смесь из постмодернистской литературной теории, захватывающих спецэффектов и суперменской героики»?79 И потом, насколько глубоко Вачовски поняли Бодрийяра? Не заимствуют ли они идеи у Бодрийяра, чтобы придать своему фильму интеллектуальный глянец, которого тот не заслуживает?

          Прежде всего, что это означает - интеллектуальный фильм в жанре экшн? И что отличает настоящий интеллектуальный фильм экшн от подделки? Ведь в современных популярных средствах массовой информации, таких, как комиксы, телевидение или кинофильмы, которые пользуются современной литературой и теорией культуры, не больше плохого, чем в произведениях представителей «высокой культуры» - романах Сола Беллоу, Филиппа Рота или Томаса Пинчона, цитирующих любой мультик, телешоу и кино. В постмодерне законы эклектики и границы между так называемой «низовой» и «высокой» культурой очень подвижны. Вслед за «Звездными войнами» и «Звездным путем» «Матрица» породила десятки статей и даже несколько курсов в колледжах, изучающих ее философское, религиозное и научное измерения, и это пошло ей только на пользу. Такой научно-фантастический фильм, как «Терминатор», с похожими динамичными и сложными темами этого не добился.

          П. Чад Барнетт превозносит «Матрицу» за возрождение жанра киберпанка, за привнесение «богемной продвинутости и изящной постмодернистской эстетики в киберпанк»80. Возможно, начитавшись работ современного неомарксистского критика Фредрика Джеймисона, Барнетт хвалит фильм за его политический эффект в виде «точного познавательного картографирования мирового пространства транснационального капитала. Он...
--------------------------

79 Hoffman.

80 Ibid., p. 362
116
позволяет тем, кто посмотрел его, начать понимать свое положение в качестве индивидуальных и коллективных субъектов и восстановить способность действовать и бороться...»81 Другими словами, Барнетт считает, что у «Матрицы» на самом деле есть политически радикальный потенциал и фильм может вдохновить нескольких зрителей на объединение или восстание против капиталистической системы.

         Однако лично мне подобная оценка идеологического воздействия «Матрицы» кажется чрезмерно утопичной, фильм отчасти может служить предупреждением относительно виртуальной реальности, но по своему замыслу он далек от радикализма. Хотя Вачовски и могут воображать себя повстанцами вроде Морфеуса и Нео («в основном, мы отвергаем систему») 82, вместо этого, вслед за Джорджем Лукасом, они являются неотъемлемой частью системы Голливуда. «Матрица» - это еще один кинематографический брэнд в жанре экшн, как и «Звездные войны». «Матрица», как и сага Джорджа Лукаса, замешана на притягательности ясно очерченной оппозиции добра и зла, а также на обещание спасения в результате прихода некоего мессии, который всем надает пинков. Надежда на изменения благодаря вмешательству мессии парализует политическую мысль или действие! Один из критиков возражает против «целиком и полностью мессианского контекста - идеи о том, что один герой может радикально изменить мир, окончательно увязший в гипер-реальности»83. Я считаю, что именно этот мифологический, мессианский подтекст, похожий на тот, что имеется в «Звездных войнах», и сделал «Матрицу» культовым фильмом. «Матрица» смешивает старую мифологию прихода мессии с новой мифологией виртуальной реальности, чтобы создать религиозного героя нового типа. Кроме того, «Матрицу» роднит со «Звездными войнами» та же самая псевдоглубина, высокопарные диалоги и религиозно-аллегорические нотки. Хотя «Матрица» и торгует идеями, ей не свойственна ни интеллектуальная, ни философская глубинами опять же, как в «Звездных войнах», почти все идеи фильма позаимствованы из других источников.
---------------------

81 Hoffman, р. 372.
82 «Матрица» на DVD.
83«Е-files», р. 347.

117

Хотя, может быть, братья Вачовски и кивают в сторону критической теории постмодерна, их аудитория - это не крошечная элита, почитывающая Бодрийяра, а «поколение, выросшее на комиксах и компьютерах»84, которое требует быстрого и жестокого действия. Многочисленные критики пожаловались на то, что «временами "Матрица" больше похожа на видеоигру, чем на кино»85, или на то, что она предлагает «окончательный выход в виде киберэскапизма»86. Один из обозревателей обнаружил «вопиющее противоречие, имеющее место в фильме, который с такой же силой напирает на цифровые спецэффекты, с какой осыпает ругательствами вредность созданной компьютером реальности»87. В фильме есть еще одно противоречие: с одной стороны, он предупреждает о триумфе компьютеров, зато с другой - намекает на то, что «наивысшего просветления можно достичь путем полученных от компьютера навыков» .

          Больше того, заявка последнего голливудского боевика на зрелищность и насилие скорее мешает глубокомыслию. Я не возражаю против кинематографического насилия самого по себе - великая литература и киноискусство часто насыщены им - при условии, что насилие необходимо и продвигает и сюжет, и основные идеи. Рассмотрим, к примеру, тошнотворное «чрезмерное насилие» в фильме Стэнли Кубрика «Заводной апельсин» (1971). Этот фильм, как и роман Энтони Берджеса, по мотивам которого он снят, представляет собой содержательные размышления о природе свободы воли и о насилии отдельной личности на фоне насилия государства.
------------------------    
84 Maslin.
85 Anthony.
86 Maslin.
87 Hoffman.
88 Newman.

118

        Однако мне кажется, что «Матрица» может доставить не интеллектуальное, а какое-то внутреннее удовольствие, и его источник кроется в новаторских спецэффектах, трюках и почти безостановочном действии. «В насилии есть много невероятных и превосходных образов, и я думаю, что насилие может быть потрясающим повествовательным средством. Постановщики фильмов развили немыслимый язык для выражения насилия. К примеру, то, что вытворяет Джон Ву со своим гипернасилием, - это просто замечательно. Он поднимает образ насилия на другой уровень. В „Матрице" мы попытались сделать то же самое», - говорит Ларри Вачовски . Многие зрители и критики получили от насилия удовольствие: «„Матрица" предлагает одни из самых сильных психотических сцен в стиле экшн, какие только можно увидеть в американском кино»90. Однако другие протестуют против того, что в конце «сценарий скатывается к устрашающей форме нигилизма... когда вооруженный до зубов герой стремится спасти человечество, убивая как можно больше людей»91.

         Проблемы со сценами насилия навредили многим недавним научно-фантастическим боевикам,] например фильму Верхувена «Вспомнить все» (1990), который представляет собой невообразимую смесь пропитанных наркотическим кайфом раздумий Филиппа К. Дика о переменчивой природе реальности и философии Арнольда Шварценеггера «расколоть им черепа, как орех, и скосить их всех из пулемета». В фильме «Звездный десант» (снятом по мотивам романа Хайнлайна) Верхувен пытается высмеять военизированное фашистское общество будущего, но затем нейтрализует всю сатиру, одобряя пылкий военный героизм главного героя и наслаждаясь зрелищем увечий и запекшейся крови. Роман Хайнлайна действительно прославляет милитаристское общество, хотя и обходится без сатиры и почти без запекшейся крови. «Бегущий по лезвию бритвы» (1982) и «Особое мнение» (2002), оба снятые по мотивам романов Филиппа К. Дика, на мой взгляд, являются куда более содержательными научно-фантастическими боевиками, чем «Вспомнить все», «Звездный десант» и «Матрица». Насилие, к примеру, в «Бегущем по лезвию бритвы» показано намеренно неуклюжим и мучительным, потому что главному герою, полицейскому, приходится охотиться за спасающимися
-----------------------

89 Probst, р. 33.
90 Соvert.
91 Hoffman.

119

бегством «репликантами» и убивать их. «Репликантов», искусственных людей, невозможно отличить от настоящих, и они медленно умирают, страдая от неподдельной боли. А убийства в «Особом мнении» показывают фрагментарно, так что они начинают травмировать, словно назойливый кошмар. В обоих фильмах насилие помогает развитию идей автора.

        В отличие от этих фильмов в «Матрице», как мне кажется, гиперреальность делает нам прививку от чрезмерного насилия. К примеру, она искривляет реальность так и сяк и напоминает видеоигру, и поэтому мы не можем принимать жестокое убийство полицейских в вестибюле всерьез. С технической точки зрения эта сцена исполнена просто изумительно, и на нее приятно смотреть, однако несколько беспокоит ее смысл. Полицейские становятся похожими на безымянные цели в какой-нибудь видеоигре, которые существуют лишь для того, чтобы быть размазанными по стенке. Мы моментально забываем о том, что за этими виртуальными полицейскими стоят живые люди. Один из критиков обнаружил тревожное сходство между этим эпизодом в «Матрице» и имевшей место в действительности резней в средней школе в Колумбайне, включая черные длиннополые плащи и крупнокалиберное
оружие 92. Как спрашивает Дино Феллуга в предыдущей статье: «Позволяет ли острожное использование теории постмодерна братьям Вачовски избежать обвинения в создании чисто эскапистской чепухи?» Я бы ответил, что не вполне.

           Вернемся к нашим баранам: [уасколько точно «Матрица» отражает идеи Бодрийяра? И так ли уж верна она бодрийяровским выводам? Отвечая на первый вопрос, скажу, что идеи Бодрийяра явно повлияли на фильм, однако «Матрица» разбавляет их до такой степени, что перестает отражать мнение Бодрийяра. Что касается ответа на второй вопрос, то «Матрица» не следует выводам Бодрийяра, потому что создает мир, в котором людей насильно погружают в нереальное (тогда как в нашем современном мире мы втягиваемся туда сами). Кроме того, «Матрица» дарит надежду на возвращение к реальному, а Бодрийяр утверждает, что надеяться на это уже невозможно.
----------------------------
92 Jones, р. 36-37.

120

     В одной из сцен «Матрица» предлагает упрощенную или романтизированную идею «Симулякров и симуляции». В фильме существует два мира - воображаемый мир Матрицы, компьютерная версия 1999 года, и реальный мир постапокалиптической Земли 2199 года. И в фильме проводится четкое различие между ними. Визуально разделительная линия проведена предельно отчетливо. По мнению оператора Билла Поупа, в мире Матрицы небо подняли выше при помощи оцифровки, чтобы сделать его белым. «Вдобавок, раз уж мы хотели, чтобы реальность Матрицы была непривлекательной... иногда мы использовали зеленые фильтры». В отличие от Матрицы «в мире будущего царит холод и тьма, он изрешечен молниями, так что мы придали молнии чуть больше синевы и сделали адскую темноту. И будущая реальность тоже стала очень мрачной»93. Критик Дэвид Лэрри отмечает, что «в „Матрице" мы очень хорошо представляем себе реальный мир... Морфеус знакомит его [Нео] с этим миром, говоря: „Добро пожаловать в реальный мир". Реальный мир существует даже под гнетом бодрийяровского „третьего порядка симулякров", и кинематографическое искусство... может изобразить его и рассказать героическую историю о его возрождении» 94.

           Следовательно, «Матрица» упрощает Бодрийяра. В книге «Симулякры и симуляция» доказывается (так это или нет), что реального мира, может, уже за симуляцией и не осталось, и не существуетуже базисной реальности, которую можно возродить. Реальное исчезло. «По сути, это уже на самом деле не реально реальное, потому что больше нет воображаемого, которое бы окутывало реальность. Это гиперреальное»95. Вместо этого концепция Вачовски в «Матрице» больше напоминает романтические идеи XIX столетия о границе между двумя мирами, когда ложный мир видимостей закрывает или искажает подлинный мир. Если мы однажды рассеяли иллюзию, то мы можем обитать в реальном мире. Это старое отличие между видимостью и реальностью.
--------------------------

93 Рrobst, р. 33
94 Lavery, р. 155.
95
Baudrillard. Simulacra and Simulation, p. 2.
121

        Я не согласен с утверждением Дино Феллуги о том, что Вачовски намеревались приглушить в фильме разницу между миром Матрицы и реальным миром. Это еще больше смутило бы зрителя, причем без всякой цели, а в этом фильме и без того многое сбивает с толку.

          Следует отметить, что, помимо возрождения реального в фильме, его мессианский подтекст также полностью противоречит бодрийяровскому пессимизму по поводу триумфа гиперреальности. Нам не нужно наделять такого мыслителя, как Бодрийяр, статусом пророка, а художнику нет надобности быть рабски преданным идеям любого теоретика. Но когда фильм намекает на теоретика, которого явно неправильно понимает или намеренно упрощает, то фильм теряет часть своего интеллектуального посыла. Как пишет один критик: «Если какой-то фильм заявляет себя только как зрелище, я готов вывести из строя свой датчик, детектирующий идиотские сюжеты; но если кино претендует на сильный когнитивный/идейный компонент (например, цитируя Бодрийяра) и этот компонент непродуман или состряпан кое-как, то я выхожу из себя»96.

           В заключение добавлю, что, хотя «Матрица» развлекает нас и дает нам пищу для размышлений (особенно часто задумываешься о ее убедительной и параноидальной центральной метафоре насчет обманчивости «реальности»), я должен определить этот фильм как небезупречную попытку «интеллектуального боевика», в котором зрелищность порой преобладает над заложенными в нем идеями или противоречит им.
-----------------------

96 «E-files», p. 349.

 

Библиография

Anthony T. At the Movies: "The Matrix" // Associated Press. 1999. March, 30.
Baudrillard J. America. London and New York, 1988 (pyc. перевод: Бодрийяар Ж. Америка M., 2000).
Baudrillard J. Simulacra and Science Fiction//Science-Fiction Studies. 1991. , November (18.3). P. 309-313.
Baudrillard J. Simulacra and Simulation. Ann Arbor, 1994.
Barnett P. Ch. Reviving Cyberpunk: (Re)Constructing the Subject and Mapping  Cyberspace in the Wachowski Brothers's Film "The Matrix" // Extrapolation. 1991. November (41.4). P. 359-384.
Csicsery-Ronay-jr. I. The SF of Theory: Baudrillard and Haraway // Science-Fiction Studies. 1991. November (18.3). P. 387-404.
Covert C. "Matrix" mates science fiction anf style // Variety. 1999. September,  24. P. 3E.
The "E-files" // Science-Fiction Studies. 1999. July (26.2). P. 346-349.
Gordon A. "Star Wars": A Myth for Our Time // Literature/Film Quaterly. 1978.  Fall (6.4)P. 314-326.
Hayles N. K. How We Became Posthuman: Virtual Bodies in Cybernetics, Literature, and Informatics. Chicago, 1999. 5
Hoffman A. "Matrixes Shallow Profundities // The Jerusalem Post. 1999. July, 19.Arts.R7.
Jones K. Hollywood et la sage du numnrique: A proros de "Matrix" et de "La Menace fantome"//Cahiersdu Cinema. 1999. July/August (537). P. 36-39.
Lavery D. From Cinespace to Cyberspace: Zionists and Agents, Realista and Gamers in "The Matrix" and "ExistenZ" // Journal of Popular Film and Television. 2001. Winter (28.4). P. 150-157.
Magid R. Techno Babel //American Cnematographer. 1999. April (80.4). P. 46-48.
Markley R. Introduction // Virtual Realities and Their Discontents / Ed. by R. Markeley. Baltimore, 1996. P. 1-10.
Maslin J. The Reality Is All Virtual, and Densely Complicated // The New York Times. 1999.March.31. P. E1.
"Matrix Unfolded":
www.suspensionofdisbelief.com/matrix/faq.html.  2001. December, 14.
Mitchell E. The Wachowski Brothers // Esquire. 2000. March. P. 224.
Newman K. Rubber Reality // Sight and Sound. 1999. June (9.6). P. 8-9.
Nichols P. M. Home Video: More to Satisfy "Matrix" Mania // The New York Times. 2001. November, 9. P. E26.
Porush D. Hacking the Brainstem: Postmodern Metaphysics and Stephenson's "Show Crash" // Virtual Realities and Their Discontents / Ed. by R. Markley. Baltimore, 1996. P. 107-141.
Poster M. Theorizing Virtual Reality: Baudrillard and Derrida // Cyberspace Textuality: Computer Technology and Literary Theory/Ed. by M.-L. Ryan. Bloomington, 1999. P. 42-60.
Probst Ch. Welcome to the Machine // American Cinematographer. 1999. April (80.4). P. 32-36.
Zizek S. The Desert of the Real // In These Times. 2001. October, 29. P. 25-27.

 

 

 

 




Содержание | Авторам | Наши авторы | Публикации | Библиотека | Ссылки | Галерея | Контакты | Музыка | Форум | Хостинг

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru

© Александр Бокшицкий, 2002-2007
Дизайн сайта: Бокшицкий Владимир