Истина

 

На этой странице:

Васильева Т. В.Великая правда Протагора

Х.-Г. Гадамер. Что есть истина?
Н.П. Гринцер. Греческая αλήθεια: очевидность слова и тайна значения

 

На следующей странице:

М. Хайдеггер. Учение Платона об истине

 

 

        Русское слово истина сближается с глаголом есть (от быти), и, как отмечает П.Флоренский,"истина - сущее, в отличие от мнимого, не существующего". Предполагают также, что истъ - "настоящий, истинный" образовано из изстъ, возникшего путем слияния предлога из и стъ ( с тем же корнем, что и стать, стоять); одно из значений истый: "похожий" (истый в отца). В индоевропейских языках слова с основой -ста указывают на крепость, силу, прямостояние - на то, что может и должно лежать в основе чего бы то ни было и прежде всего - самой жизни, космоса: др.-инд. sthirás - крепкий; лит. stóras -толстый, сильный, тяжелый; др.-исл. stórr -большой, гордый; рус. старый( в значении мудрый, опытный). Рус. стол (образовано с помощью перегласовки и темы от стьлати - "стать") относится к этому же ряду еще и потому, что как в русском, так и во всех других языках "стол" осмысляется космически - это престол, алтарь, ложе, на котором рожают и на которое кладут покойного; стол - то что стоит и одновременно является основой: одна из средневековых карт мира изображена на столе; ср. название работы П.Флоренского, к которой отсылают некоторые используемые здесь этимологии: "Столп и утверждение истины".

 

  "Др.-евр. слово "истина"имеет корень-mn; происходящий от него глагол oman означает "поддержал, подпер"; omnā - "колонна"; āmon - строитель, каменщик; omēn -учитель, т.е. строитель души; āmēn или новозаветное аминь - "слово мое крепко", "воистину", "да будет так" - служит формулой для скрепления союза или клятвы" (П.Флоренский). В Откровении Иоанна одно из имен Сына Человеческого - Аминь: "Сие глаголет Аминь, свидетель верный и истинный" (3,14).

 

    Лат. слово "истина" - veritas - имеет непосредственное отношение к ритуалу; veritas - это слово, правдивость, истинность которого ритуалом высвечена и удостоверена, слово, определяющее судьбы человека и рода, слово, переданное людям богами через посредника. Veridicus - истинный, правдивый, а также - вещий; veratrix - прорицательница; verax - возвещающий истину, прорицающий. Исследователи отмечают, что в позднейшей латыни veritas становится юридическим понятием, происходит сближение истины и закона. Можно, однако, говорить об изначальном единстве истины-закона, что совершенно естественно в рамках ритуала, воспроизводящего истинный миф или, если угодно, мифическую истину космического закона, переданного людям богами. То, во что можно было только верить (ср. рус. вера и лат. verus -истинный). Истина и закон разделились, когда эти слова стали понятиями.

 

    Можно сравнить лат. rīte -ритуал - и генетически с ним связанное ведийское rtá- . Характерно, что rtá- в Ведах обозначало и универсальный космический закон, и истину, и ритуал 1.

 

                                                                ССЫЛКИ

 

1. Топоров В.Н. Ведийское rtá- : к соотношению смысловой структуры и этимологии. - Этимология 1979. М., 1981, с. 139-156.

 

 

 

                                                                        Васильева Т. В.

                                            Великая правда Протагора

Комментарии к курсу истории античной философии. М., 2002, с. 35-38.

    Сочинение Протагора называлось «λήθεια», что переводится, как правило, «истина». Что «истина», «veritas» (и романские производные от него), «Wahrheit» и «λήθεια», при их вынужденном соответствии друг другу в практике перевода, означают далеко не одно и то же, посвященным объяснять нет нужды. Однако даже для посвященного велик соблазн по крайней мере каждое из этих слов понимать в каком-то идеальном, никогда реально не имевшем места, значении, сообразном платоновскому, «что может слово», или «чего оно хочет». Разумеется, всем известно, что значение слова культурно-исторически обусловлено, между разными эпохами иной раз пролегает бездна непонимания, и все-таки этимологизирование как способ проникновения в «исконную природу» слова-представления-понятия остается слабостью, которой подвержены и мэтры, и неофиты. Этимология слова λήθεια не представляет большого числа вариантов. В любом из вариантов выделяется корень -λαθ- и префикс α-. Корень -λαθ- встречается в глагольных формах, означающих со-кровение, утаивание, забвение или обман. Префикс а- трактуется двояко: либо а- privativum, либо а- sociativum, — платоновский вариант этимологии λη + θεία — «божественный скачок» — рассматривается только как миф. Социативный вариант позволяет интерпретировать λήθεια как обозначение систематизированного знания, если -λαθ- понимать как одну из ступеней корня -λα- сравни λαός; (народ), λαμβάνο (принимаю), λαγχάνω (получаю по жребию),

36
λανθάνω (удерживаю скрытым), однако у подобной интерпретации мало приверженцев. Привативная версия распространена значительно шире, согласно ей λήθεια — это нечто «не-сокровенное», «от-кровенное», «незабвенное». В известной работе «Учение Платона об истине» М. Хайдеггер настаивает на изначальности именно такого понимания истины у греков — как непосредственной очевидности, «открытости» бытия, которая, тем не менее, человеческому разуму достается как результат приватизационных действий, подвигов отвоевывания того, что скрыто от обыденного опыта и от-крывается философствующей душе. Применительно к Платону хайдеггеровская интерпретация не вызывает серьезных возражений. Тем не менее, столь же непосредственно очевидно, что Протагор должен был иметь в виду какое-то иное представление об истине, когда утверждал в своем трактате «λήθεια», что «человек есть мера всех вещей».


    Даже если на протяжении веков греческое слово-понятие «λήθεια» сохраняет свой внутренний образ от-крытия, от-кровения, не-сокровенности, то кто, что, у кого, для кого, каким образом и зачем отвоевывает у сокровенности, а также чем, кем и за счет чего обеспечивается эта сокровенность, — легко предположить — будет меняться, чем и будет обусловлено историческое развитие смысла и употребления термина.

    Когда у Гераклита мы находим изречение: «Природа любит скрываться» (DK 22, В 123), то интерпретировать его вместе с М.Хайдеггером в том же платоновском смысле открытости бытия и слепоты не получившего соответствующего воспитания человека, пожалуй, было бы опрометчиво. Природа, которая, по слову того же Хайдеггера, есть путь разворачивания природного существа от семени — через росток, корень, стебель, лист, цвет, плод — до семени, никогда нигде не выявляется в каком-то единственном

37
виде, а проходит перед телесным взором лишь чередой личин (в биологии — метаморфоз) и в этом смысле, действительно, любит скрываться. В качестве истины (неизменного, непреходящего) природа открывается только умному зрению, чуткой душе, и подобное откровение может рассматриваться как милость богов или как венец человеческих усилий, во всяком случае, это необыденное происшествие и не дело людей заурядных. Сохранившееся вступление к поэме Парменида «О природе» как раз живописует в подробностях путь приобщения человека к божественному откровению истины. Истина от бога, истина как сверхчеловеческое знание о сверхчувственном бытии — этот парменидовский образ становится фундаментом сократово-платоновой гносеологии, приписывающей и предписывающей человеку знание того, что далеко превышает человеческую конечную природу. Без утверждения бессмертия души и ее сверхиндивидуальной природы подобный рационалистический объективизм рискует обернуться фикцией или блефом.

    Протагорово сведение истины к человеческому измерению рассматривается в противопоставлении той божественной объективности как субъективизм и релятивизм. Но это справедливо только при том допущении, что Парменид и Протагор говорят об одной и той же истине — об истине внешнего по отношению к человеку мира. Однако у слова «λήθεια» есть еще одна сфера применения, кроме природной, это суд, демократическое полисное судопроизводство. Выступая перед судом сограждан, Сократ обещает выложить «πάσαν τνλήθειαν» — все без утайки. «λήθεια» здесь уже не откровение, но откровенность. Ложь в суде преследовалась по закону во все времена. Ложь — когда о вещах говорят «как они не суть», когда же «как они суть»— это правда,

38
истина,λήθεια. Но можно ли требовать на суде от рядового гражданина сверхчеловеческого божественного откровения? Разумеется, нет. Справедливо ли преследовать по суду человека за его конечность, за его земное несовершенство? Разумеется, несправедливо. Мерой правды и неправды в суде выступает сам человек, его откровенность. Чистосердечно заблуждаясь, чего-то по простоте душевной не понимая, но оставаясь откровенным, искренним, человек не лжет, он и не может претендовать на большее, чем откровенность, — как что ему представляется, так это и есть для него, большее — для богов или от богов. Это и была великая правда Протагора, которая заставила платоновского Сократа вопрос об истине поставить как вопрос о человеческой природе. Если в природе человека нет ничего сверхчеловеческого, то прав Протагор и нет истины помимо субъективного представления. Чтобы спасти объективную истину — а это была потребность дня, Еврипид взывал со сцены («Финикиянки», 498 слл.): устраните субъективность в представлении о добре и зле и прекратите войны, — пришлось к человеческой природе прибавить сверхчеловеческую, а именно — божественную природу бессмертной души. Бессмертная душа уже может претендовать на знание вечного. А если не бессмертная, то хотя бы родовая: род знает больше, чем единичный человек. Но тогда и свиной, и блошиный род имеет право на свою долю такой частичной истины, но это уже сюжет для Аристофана.

 

 

 

                                                                              Х.-Г. Гадамер


                                                Что есть ИСТИНА?

 

Логос. Философско-литературный журнал. Вып. 1. М., 1991, с. 30-37.


  Вопрос Пилата "что есть истина?" (Иоан. XVIII, 38), понятый непосредственно изсмысла исторической ситуации, заключает в себе проблему нейтральности. То, как были сказаны эти слова прокуратором Понтием Пилатом, в государственно-правовой ситуациитогдашней Палестины означало: все, что по утверждению такого человека, как Иисус, является истиной, совершенно не касается государства. Либеральная и толерантная позиция, которую тем самым заняла государственная власть в этих обстоятельствах, очень необычна. Мы напрасно искали бы подобное в мире античных или современных государств
вплоть до эпохи либерализма. Именно особая государственно-правовая ситуация, в которой государственная власть "висела" между иудейским "Царем" и римским прокуратором, сделала вообще возможной такую позицию толерантности. Быть может, политический аспект толерантности всегда аналогичен, ибо политическая задача установления идеала толерантности состоит именно в том, чтобы привести государственную власть в подобное состояние равновесия.

    Было бы иллюзией полагать, будто в современном государстве проблемы нейтральности больше нет лишь потому, что в нем принципиально признается свобода науки. Ссылка на свободу науки всегда остается опасной абстракцией и не освобождает исследователя от политической ответственности, как только он покинет тишину рабочего кабинета и закрытую для посторонних лабораторию и сообщит общественности о своих результатах. Насколько безусловно и однозначно владеет идея истины жизнью исследователя, настолько же ограничена и многозначна откровенность его выступлений. Исследователь обязан знать о воздействии своих слов и отвечать за него. Но демоническая оборотная сторона этой связи состоит в том, что оглядываясь на воздействие своих слов, он впадает в искушение говорить и даже внушать самому себе как истину то, что в действительности диктует ему общественное мнение или интересы государственной власти. Между ограниченностью в выражении мнения и несвободой в самом мышлении есть внутренняя связь. Не будем скрывать, вопрос "что есть истина?", в том смысле, в каком ставил его Пилат, и
сегодня еще определяет нашу жизнь.
31

 

  Но мы привыкли слышать и другой тон в словах Пилата, тон, который, вероятно, слышал в них Ницше, когда говорил, что это единственные слова Нового Завета, имеющие ценность. В этом тоне пилатовских слов выражается скептическое презрение к "фанатику", не случайно их цитировал Ницше, ибо его критика христианства того времени была критикой фанатика психологом.

  Ницше обострил этот скепсис до скепсиса в отношении науки. Действительно, наука имеет с фанатиком то общее, что она также нетерпима, как и он, поскольку постоянно доказывает и требует доказательств. Нет человека более нетерпимого, чем тот, кто стремится доказать, что сказанное им должно быть истинным. Согласно Ницше, наука нетерпима, потому что она вообще есть симптом слабости, поздний продукт жизни, александрийство, наследие того декаденства, которое изобретатель диалектики Сократ принес в мир, где не было еще никакой "непристойности доказательства", но где бездоказательно распоряжалась и высказывалась благородная самоуверенность.

    Психологический скепсис в отношении отстаивания истины, конечно, не задевает саму науку. В этом за Ницше не последует никто. Но в самом деле возникает сомнение в науке как таковой, открывающееся нам как третий смысловой слой за словами "что есть истина?". Действительно ли наука есть последняя инстанция и единственный носитель истины, как она на то претендует?

  Мы обязаны науке освобождением от многих предрассудков и разочарованием во многих иллюзиях. Вновь и вновь претендуя на истину, наука претендует на то, чтобы, поставив под вопрос непроверенные предрассудки, познать таким образом существующее (was ist) лучше, чем оно до того было познано. Но при этом чем дальше на все существующее (was ist) распространяется этот способ деятельности науки, тем более сомнительным для насстановится то, что допустимо вообще ставить вопрос об истине во всей ее полноте, исходя из предпосылок науки. Мы с беспокойством спрашиваем себя, насколько именно от способадеятельности науки зависит то, что есть так много вопросов, на которые мы должны знать ответы, но ставить которые наука запрещает нам. Запрещает, дискредитируя их, объявляяих бессмысленными. Ибо для нее смыслом обладает только то, что удовлетворяет ее собственному Методу установления и проверки истины. Неудовлетворенность притязаниями науки на истину проявляется прежде всего в религии, философии и мировоззрении. Ониесть те инстанции, к которым обращается скептицизм в отношении науки, желая показать ограниченность научной специализации и методического исследования .перед лицом решающих жизненных вопросов.

    Когда мы предварительно прошли таким образом сквозь три смысловых слоя пилатовского вопроса, то стало ясно, что последний слой, в котором проблематизируется внутренняя связь истины и науки, является для нас самым важным. Поэтому следует прежде всего воздать должное тому факту, что истину вообще преимущественно связывают с наукой.


                                                  НАУКА И ИСТИНА

  То, что именно с наукой связана западноевропейская цивилизация в ее своеобразии и почти господствующем единстве, видит каждый. Но чтобы понять это, нужно вернуться кистокам западно-европейской науки, к ее греческому происхождению. Греческая наука— нечто новое по сравнению со всем, что прежде люди знали и обычно считали знанием.Создав науку, греки отделили Запад от Востока и вывели его на свой собственный путь. Единственное в своем роде стремление к знанию, познанию, исследованию неизвестного,редкого, удивительного и такой же единственный в своем роде скепсис к тому, что говорится и выдается за истинное, было тем, что определило создание науки. Хорошим примером этому будет сцена из Гомера. У Телемаха спрашивают, кто он такой, и он отвечает на это: "Мою мать зовут Пенелопа, а кто отец — ведь этого никогда нельзя знать точно. Людиговорят, что Одиссей". Подобный, доходящий до крайности, скепсис выявляет особый дар греков отшлифовывать свою непосредственную жажду познания и потребность в истинедо науки.

    Поэтому возвращение Хайдеггера в наше время к смыслу греческого слова, обозначающего истину, способствовало убедительному выводу. Вывод о том, что λήθεια собственноозначает несокрытость, был впервые сделан не Хайдеггером. Но Хайдеггер показал нам, что означает для мышления бытия то, что истину нужно извлекать из сокрытости ипотаенности вещей (Ding) так, будто совершаешь кражу. Сокрытость и потаенность связаны между собой. Вещи скрываются от самих себя, или как, по преданию, говорил Гераклит: "Природа любит скрываться". Но точно так же потаенность присуща человеческой деятельности и речи. Человеческая речь передает не только истинное, ей знакомы ивидимость, и искажения, и обман. Существует, таким образом, внутреняя связь между истинным бытием и истинной речью. Несокрытость сущего (Seiendes) выражается в непотаенности высказывания.
32

 

    Способом речи, в котором эта взаимосвязь осуществляется в наиболее чистом виде, является обучение (Lehre). При этом необходимо уяснить себе: то, что речь обучает, неявляется, конечно, для нас единственным и первичным опытом речи, но это тот опыт речи, который первым был осмыслен греческими философами и вызвал появление науки совсеми ее возможностями. Речь, Logos, часто переводится как разум, и это правомерно,поскольку греки довольно быстро постигли то, что в речи обнаруживается и скрывается, — в первую очередь сами вещи в их понятности. Именно разум самих вещей можнопредставить и сообщить специфическим способом речи, который называется высказыванием или суждением. Греческое выражение для этого способа — apophansis, а болеепоздняя логика сформулировала для него понятие суждения. Благодаря этому суждение, в отличие от всех других способов речи, предназначено для того, чтобы быть толькоистинным, и приспособлено исключительно к тому, чтобы раскрывать сущее таким, каково оно есть. Существует приказ, просьба, требование, существует совершенно загадочныйфеномен вопроса, о котором еще следует сказать, короче, существуют бесчисленные формы речи, каждая из которых содержит нечто вроде истинного бытия. Но все они не имеют исключительного предназначения показывать сущее таким, каково оно есть.

  Что же это за опыт, который полностью показывает истину в речи? Истина есть несокрытость. Пред-ставление (Vorliegenlassen) несокрытого, раскрытие его есть смысл речи. Показывают и, таким образом, пред-ставляют — сообщая другому, пред-ставляют и самому себе. Аристотель говорил, что суждение истинно, если в нем представлено соединеннымто, что в предмете существует (vorliegt) соединенно; суждение ложно, если в нем представлено соединенным то, что в предмете существует раздельно. Истина речи определяется, следовательно, как соответствие речи предмету, т.е. как соответствие акта пред-ставления (Vorliegenlassens) с помощью речи существующему предмету (die vorliegende Sache). Отсюда происходит хорошо известное в логике определение истины: истина есть adaequatio intellectus ad rem. При этом, само собой разумеется, предполагается бесспорным, что речь, т.е. intellectus, высказывающийся в речи, имеет возможность соответствовать так, чтобы в том, что он говорит — в языке — выражалось только существующее; чтобы речь
действительно показывала вещи такими, каковы они есть. В философии мы называем этоистиной предложения, имея в виду, что есть и другие возможности истины речи. Местом истины является суждение.

    Пусть это — одностороннее утверждение, которое Аристотель не подтвердил бы однозначно, но оно развилось из греческого учения о логосе и лежит в основе развертывания этого учения в понятие науки Нового времени. Созданная греками наука представляетсобой, прежде всего, совершенно не то, что соответствует нашему понятию науки. Не естествознание, не говоря уже об истории, но математика была для греков подлиннойнаукой. Ее предметом является чисто рациональное бытие, и ее считали образцом для всякой науки, поскольку она представлена в замкнутой дедуктивной системе. Для современной науки, напротив, характерно то, что математика является для нее .образцовой неблагодаря бытию своего предмета, но как самый совершенный способ познания. Наука Нового времени осуществила решительный разрыв с формами знания греческого и христианского Запада. Отныне овладевают именно идеей Метода. В Новое время Метод, привсем многообразии, которое он может иметь в различных науках, понимался как нечто единое. Идеал познания, сформулированный на основе понятия Метода, состоит в том,чтобы мы проходили путь познания настолько осознанно, чтобы всегда можно было повторить его. Metodos означает путь следования. Способность вновь и вновь следовать пути. покоторому уже проходили, и есть методичность, отличающая способ деятельности в науке. Но как раз это с необходимостью ограничивает претензии на истину. Если только проверяемость, в какой бы то ни было форме, составляет истину (veritas), то масштаб, с которымсопоставляется познание, уже больше не истина, а достоверность. Поэтому, начиная с классической формулировки правила достоверности Декарта, подлинным этосом современной науки считается допущение в качестве достаточных условий истины только того,что удовлетворяет идеалу достоверности.

    Эта сущность современной науки является определяющей для всей нашей жизни. Идеал верификации, ограничение знания проверяемым находит свое воплощение в подражании.Такова современная наука и весь мир планирования и техники, происшедший из законовее движения. Проблемы нашей цивилизации и беды, которые готовит нам ее технизация,заключаются вовсе не в том. что недостает подходящей промежуточной инстанции между познанием и его практическим применением. Именно Способ познания самой науки делает невозможной такую инстанцию. Сама наука есть техника.

  Теперь поразмышляем собственное том изменении, которое претерпело понятие наукив начале Нового времени. В этом изменении все же сохранилось фундаментальное началогреческого мышления бытия: современная физика предполагает античную метафизику.То, что Хайдеггер осознал эту издревле дошедшую до нас форму западно-европейского мышления, составляет его подлинное значение для исторического самосознания современности. Этот вывод, утверждая неуклонность движения западно-европейской цивилизации, преграждает путь всем романтическим попыткам реставрации прошлых идеалов,будь то средневековые или эллинскогуманистические. Сегодня не может быть достаточной и созданная Гегелем схема философии истории и истории философии, поскольку согласноГегелю греческая философия является лишь спекулятивной подготовкой того, что нашло свое полное завершение в самосознании духа Нового времени. Спекулятивный идеализми его требования спекулятивной науки сами остались в конечном счете неудачной попыткой реставрации. Как бы ни ругали науку, она является альфой и омегой нашей цивилизации.

33


                              ИСТИНА ПО ТУ СТОРОНУ НАУКИ


  Дело не в том, что философия будто бы только сегодня начинает видеть в этом проблемы. Напротив, очевидно, что именно здесь лежит "крест" (Crux) всего нашего осознанияцивилизации, что современная наука преследуется критикой "школы" ("Schule"), каксобственной тенью. В философии вопрос ставится так: можно ли от тематизируемогонаукой знания вернуться назад?, и в каком смысле?, и каким образом это возможно?

  То, что каждый из нас в своем практическом жизненном опыте постоянно осуществляет это возвращение, не требуется подчеркивать. Всегда есть надежда, что другой человекпоймет то, что ты считаешь истинным, даже если ты не можешь этого доказать. Более того, не всегда доказательство можно рассматривать как подходящий путь для того, чтобыпривести другого к пониманию. Мы то и дело переходим границу объективируемости, с которой по своей логической форме связано высказывание. Мы постоянно живем в формахсообщения того, что не объективируемо, в формах, подготовленных для нас языком, в томчисле языком поэтов.

    Тем не менее наука претендует на преодоление случайности субъективного опыта с помощью объективного познания, на преодоление языка многозначной символики с помощью однозначности понятия. Но вопрос в том, имеется ли внутри науки как таковойпредел объективируемости, лежащий в сущности суждения и в самой истине высказывания?

    Ответ на этот вопрос вовсе не самоочевиден. В современной философии есть одно очень большое течение, по своему значению, конечно, в немалой степени заслуживающее внимания, для которого этот ответ является установленным. Оно полагает, что вся тайна иединственная задача философии состоит в том, чтобы формулировать высказывание настолько точно, чтобы оно действительно было в состоянии высказать подразумеваемое однозначно. Согласно этому направлению, философия должна сформировать системузнаков, которая не зависела бы от метафорической многозначности естественных языков и от многоязычия культурных народов в целом и от вытекающих из этого постоянныхдвусмысленностей и недоразумений; систему, которая достигла бы однозначности и точности математики. Математическая логика считается здесь путем решения всех проблем, которые наука к настоящему времени оставила за философией. Это течение, распространившееся с родины номинализма на весь мир, представляет собой возрождение идейвосемнадцатого столетия. Будучи философией, оно испытывает, конечно, имманентные трудности. Постепенно оно и само начинает это понимать. Можно показать, что введениеконвенциональной знаковой системы не может быть осуществлено с помощью системы, заключенной в этой же конвенции, следовательно, всякое введение какого-либо искусственного языка уже предполагает другой язык, на котором говорят. Здесь имеет местологическая проблема метаязыка. Но за ней стоит и нечто другое: язык, на котором мы говорим и в котором мы живем, занимает особое положение. Он одновременно являетсясодержательной пред-данностью для всякого последующего логического анализа. Но он является таковым не как простая сумма высказываний. Высказывание, которое стремитсяговорить истину, должно удовлетворять и совершенно другим условиям, помимо условий логического анализа. Притязание высказывания на несокрытость состоит не только впред-ставлении существующего (Vorliegenlassen des Vorliegenden). Недостаточно того, что существующее показывается в высказывании. Ибо проблема как раз в том, все ли существует таким образом, что может быть показано в речи. Показывая только то, что можем показать, не отказываем ли мы в признании тому, что все же есть и что испытывается
(erfahren wird).

  Я полагаю, гуманитарные науки очень красноречиво свидетельствуют об этой проблеме. И там есть многое, что может быть подчинено понятию Метода современной науки. Каждый из нас должен, в пределах возможного, считать верифицируемость идеалом всякого познания. Но нужно признаться, что этот идеал очень редко достигается, и те исследователи, которые стремятся достичь его буквально, большей частью ничего не могут сказать об истинно важных вещах. Получается так, что в гуманитарных науках есть нечто такое, что совершенно немыслимо в естествознании, а именно, что иногда из книги дилетанта исследователь может научиться большему, чем из книг профессионалов. Это ограничено, конечно, исключительными случаями, но то, что таковые имеются, показывает, что здесь открывается связь между познанием истины и выразимостью в речи, связь, которую нельзя соразмерить с верифицируемостью высказывании. Это так знакомо нам по гуманитарным наукам, что мы питаем обоснованное недоверие к определенному типу научных
34

работ, в которых в предисловиях и послесловиях, а особенно в примечаниях слишком явно показывается Метод, которым они сработаны. Но действительно ли там ставится вопрос о чем-то новом? Действительно ли там что-то познается? Или же в этих работах лишь настолько хорошо подражают Методу познания и схватывают его во внешних формах, что таким образом создается впечатление научной работы? Мы должны признаться, что величайшие и плодотворнейшие достижения в гуманитарных науках, напротив, далеко опережаютидеал верифицируемости. А это приобретает философское значение, поскольку распространенное мнение состоит ведь не в том, что неоригинальный исследователь с цельюобмана выдает себя за ученого, но наоборот, что будто бы плодотворный исследователь вреволюционном протесте должен устранять все, что прежде ценилось в науке. Более того,здесь проявляется важное соотношение, в связи с которым то, что делает науку возможной,одновременно может помешать плодотворности научного познания. Здесь речь пойдет опринципиальном соотношении истины и не-истины.

    Это соотношение проявляется в том, что хотя чистое представление существующегоистинно, т. е. раскрывает его таким, каково оно есть, но оно всегда в то же время предписывает, о чем в дальнейшем вообще имеет смысл спрашивать, и что может быть раскрытов ходе дальнейшего познания. Нельзя постоянно продвигаться вперед в познании, неупуская при этом из рук возможной истины. Здесь речь идет о количественном отношении,как если бы мы всегда могли удержать только конечный объем знания. Дело не в том, чтопознавая истину, мы в то же время закрываем и забываем ее, а скорее в том, что ставя вопрособ истине, мы с необходимостью находимся в границах своей герменевтической ситуации.А это значит, что мы совершенно не в состоянии познать многого, являющегося истинным,поскольку нас ограничивают предрассудки, о которых мы ничего не знаем. И в практикенаучной работы есть нечто похожее на "моду".

    В науке слово "мода" звучит очень плохо, поскольку наши притязания, разумеется,должны превосходить то, чего требует лишь мода. Но вопрос стоит так: не заключается лисущество дела в том, что и в науке есть мода. Не несет ли наш способ познания истины ссобой то, что каждый шаг вперед все дальше удаляет нас от предпосылок, из которых мыисходили, погружает их во мрак самоочевидности и этим бесконечно усложняет выход заэти предпосылки, апробирование новых и достижение действительно новых результатов.Не только в жизни, но и в науке есть нечто подобное бюрократизму. Мы спрашиваем,принадлежит ли это сущности науки, или же это лишь своего рода ее культурная болезнь,аналогичная болезненным явлениям, знакомым нам по другим областям, например, когдамы восхищаемся огромными коробками наших административных зданий и страховых учреждений? Возможно, это действительно лежит в сущности самой истины, какой онапервоначально мыслилась греками, а тем самым и в сущности наших познавательныхвозможностей, какими их впервые создала греческая наука. Ведь, как мы видели выше,современная наука лишь радикализировала предпосылки греческой науки, которые введены в понятие "Logos", "высказывание", "суждение". Философское исследование, которое в нашем поколении в Германии было определено Гуссерлем и Хайдеггером, поставив вопрос, каковы условия истины высказывания за пределами логического, попыталось дать себе в этом отчет. Я полагаю, можно принципиально утверждать, что не может быть высказывания, которое было бы абсолютно истинным. Этот тезис хорошо известен как исходный пункт гегелевского самоконструирования разума с помощью диалектики. "Форма предложения недостаточно искусна для того, чтобы высказать спекулятивные истины". Ибо истина есть целое. Между тем эта гегелевская критика высказывания и предложения сама связана еще с идеалом тотальной высказываемости, а именно, с тотальностью диалектического процесса, познаваемого в абсолютном знании. Идеал, вторично доведший до радикального осуществления греческое начало. Не с помощью Гегеля, но только обращаясь к преодолевшим его наукам исторического опыта можно действительно определить границу, положенную логике высказывания из нее самой. Кроме того в новом начинании Хайдеггера сыграли важную роль и работы Дильтея, посвященные опыту исторического мира.


                                                    ИСТИНА КАК ОТВЕТ


    Нет такого высказывания, которое можно понять только по показываемому им содержанию, если хотят постичь это высказывание в его истине. Всякое высказывание мотивировано. Всякое высказывание имеет предпосылки, которых оно не высказывает. Только тот, кто учитывает эти предпосылки, может действительно определить истинность высказывания. Здесь я утверждаю, что последней логической формой такой мотивации всякого высказывания является вопрос. Не суждение, а вопрос обладает приматом в логике, что исторически подтверждают платоновский диалог и диалектическое происхождение греческой логики. Примат вопроса по отношению к высказыванию означает, что высказывание существенным образом является ответом. Нет такого высказывания, которое не представляло бы собой какого-либо ответа. Отсюда нет и понимания какого-либо высказывания, не приобретающего свой единственный масштаб из понимания того вопроса, на
 35
который оно отвечает. Когда говоришь об этом, то звучит это как само собой разумеющееся, известное каждому по своему жизненному опыту. Если кто-то выдвигает утверждение, которого не понимают, то пытаются выяснить, как он к этому пришел, на какой вопрос, поставленный им перед собой, его высказывание является ответом. Если это высказывание, которое должно быть истинным, то нужно самому попытаться поставить вопрос, ответом на который оно может быть. Несомненно, что не всегда легко найти тот вопрос, на который
высказывание действительно является ответом. Это нелегко прежде всего потому, что сам вопрос опять-таки не есть нечто первичное, которого мы можем достичь по желанию. Ибо сам вопрос является ответом. Это и есть диалектика, которая нас здесь опутывает. Каждый вопрос мотивирован. И смысл его никогда нельзя полностью найти в нем самом. В нашей культуре, связанной с наукой, нарушена первичность вопрошания, здесь и лежит корень угрожающей ей проблемы александрийства, на которую я указывал выше. То решающее, что только и создает исследователя в науке, есть умение видеть вопросы. А видеть вопросы — значит быть способным преодолеть замкнутый непроницаемый слой расхожих предубеждений (Vormeinungen), владеющих всем нашим мышлением и познанием. Настоящему исследователю свойственна способность преодолевать этот слой таким образом, что при этом вскрываются новые вопросы и становятся возможными новые ответы. Каждое высказывание имеет собственный смысловой горизонт, возникающий в проблемной ситуации (Fragesituation).

    Употребляя в этой связи понятие ситуации, я указываю на то, что научный вопрос и научное высказывание являются лишь специальными случаями всеобщего отношения, сконцентрированного в понятии ситуации. Взаимосвязь ситуации и истины была вскрыта уже в американском прагматизме. Там подлинным признаком истины считается подготовленность к ситуации. Плодотворность познания доказывается в прагматизме тем, что оно устраняет проблемную ситуацию. Я считаю, что имеющий здесь место прагматический поворот дела недостаточен. Это проявляется уже в том, что прагматизм просто устраняеттак называемые философские, метафизические вопросы, поскольку для него важно толькобыть готовым в каждом случае к ситуации. Чтобы идти вперед, согласно прагматизму,следует отбросить весь догматический балласт традиции. Я считаю, что это очень поспешное заключение. Первенство вопроса, о котором я говорил, не является прагматическим.Столь же мало связан с масштабом последствий действия и истинный ответ. Но прагматизм, пожалуй, прав в том, что нужно выйти за пределы формального отношения вопросак смыслу высказывания. Мы встретим у окружающих нас людей феномен вопроса во всейего конкретности, если отвлечемся от теоретического соотношения вопроса и ответа, составляющего науку, и вспомним об особых ситуациях, в которых к людям обращаются испрашивают и в которых они сами спрашивают. Тогда станет ясно, что сущность высказывания расширяется. Не только высказывание всегда является ответом и указывает навопрос, но сам вопрос, как и ответ, в общем характере высказывания обладает герменевтической функцией. Они оба являются обращениями. Это должно означать не только то,что в содержании наших высказываний играет роль нечто из социального окружения, хотяэто верно. Но речь идет о другом, о том, что истина имеется в высказывании лишьпостольку, поскольку высказывание является обращением. Ибо ситуационный горизонт,составляющий истину высказывания, включает в себя и того, кому это высказывание нечтосообщает.

    Современная экзистенциальная философия вполне сознательно сделала этот вывод. Янапомню о философии коммуникации Ясперса, суть которой состоит в том, что обязательность науки кончается там, где достигнуты истинные вопросы человеческого бытия: конечность, историчность, вина, смерть, — короче, так называемые "пограничные ситуации".Коммуникация здесь является уже не передачей знания с по, ющью обязательного доказательства, но способом общения экзистенции с экзистенцией. Тот, кто говорит, сам являетсяобъектом обращения и в качестве Я отвечает Тебе, поскольку для своего Ты он сам есть Ты,Конечно, мне кажется недостаточным сформулировать в противоположность понятиюнаучной истины, которая является безличной, всеобщей и имеет обязательный характер,противоположное понятие экзистенциальной истины. Скорее, за связью истины с возможной экзистенцией, на которой настаивал Ясперс, стоит более общая философская проблема.

    Только здесь хайдеггеровский вопрос о сущности истины действительно вышел за рамкипроблемной области субъективности. Его мысль проделала путь от "предмета обихода" (Zeug) через "предметы, являющиеся результатом труда" (Werk), к "вещи, относящейся к сфере подлинного бытия" (Ding), — путь, который оставил далеко позади возрос науки, а также исторических наук. Не время забывать о том, что историчность бытия (Sein) господствует и там, где тут-бытие (Dasein) осознает себя и где оно, будучи наукой, ведетсебя исторически. Герменевтика исторических наук, некогда развитая в романтизме иисторической школе от Шлейермахера и до Дильтея, обретает совершенно новую задачу,если, следуя Хайдеггеру, она исходит из проблематики субъективности. Единственным, кто проделал здесь подготовительную работу, является Ханс Липпс. чья герменевтическаялогика хотя и не дает действительной герменевтики, но успешно подчеркивает обязательность языка вопреки его логической нивелировке.
36

                                            ИСТОРИЯ И ИСТИНА


    То, что всякое высказывание, как говорилось выше, обладает своим ситуационнымгоризонтом и своей функцией обращения, есть лишь основание для последующего выводао том, что конечность и историчность всякого высказывания восходит к принципиальнойконечности и историчности нашего бытия. То, что высказывание есть нечто большее, чем только представление (Vergegenwartigen) существующего положения дел, означает прежде всего то, что оно принадлежит целому исторической экзистенции и является "одновременным" всему тому, что в ней может быть настоящим. Когда мы хотим понять какие-либо традиционные положения, то предаемся историческим размышлениям, которые позволяют проследить, где и как эти положения были высказаны, что является их подлинным мотивационным фоном, а тем самым и их подлинным смыслом. Следовательно, если мы хотим представить себе некоторое положение как таковое, мы должны со-представить себе его исторический горизонт. Но очевидно, что этого недостаточно для описания того, что мы в действительности делаем. Ибо наше отношение к традиции не ограничивается тем, что мы хотим ее понять, установив ее смысл с помощью исторической реконструкции. Пусть этим занимается филолог, но даже он мог бы признать, что в действительности делает большее. Если бы древность не была классической, то есть образцовой для всякой речи, мысли и поэзии, то не было бы и классической филологии. Но и в любой другой филологии действуют чары другого, чуждого или далекого, открывающего нам себя. Подлинная филология есть не только история, именно потому, что сама история есть ratio philosophandi — путь познания истины. Тот, кто занимается историческими исследованиями, всегда предопределен своим собственным переживанием истории. История всегда переписывается заново потому, что нас определяет настоящее. В ней речь идет не только о реконструкции, не толькo о том, чтобы сделать прошлое "равновременным" (gleichzeitig), но настоящая загадка и проблема понимания заключается в том, что то, что таким образом сделано "равновременным", всегда было "одновременным" нам как нечто, что желает быть истинным. То, что кажется лишь реконструкцией прошлого смысла, сливается с тем, что непосредственно обращается к нам как истинное. Я считаю, что одна из самых важных поправок, которую мы должны внести в самопонимание исторического разума, состоит в том, что "одновременность" оказывается высшей диалектической проблемой. Историческое познание никогда не является только представлением, а понимание — только реконструкцией смысловой структуры, сознательным истолкованием неосознанного производства. Скорее, понимать друг друга —значит понимать друг друга в чем-то. Соответственно,понимать прошлое — значит услышать то, что оно, как действительное, хочет нам сказать.Первенство вопроса перед высказыванием в герменевтике означает, что каждый вопрос,который понимают, задают сами. Соединение горизонта современности с горизонтомпрошлого — дело исторических гуманитарных наук. Но при этом они делают только то,что делаем и мы сами уже тем, что существуем.

  Когда я употреблял понятие "равновременность", то делал это, чтобы содействовать способу его применения, предложенному Киркегором. Именно он обозначил истину христианского Евангелия как "равновременность". Для него подлинная задача бытия Христасостояла в том, чтобы снять в "равновременности" дистанцию с прошлым. То, что уКиркегора по теологическим причинам сформулировано в виде парадокса, на самом делеимеет силу для всего нашего отношения к традиции и прошлому. Я полагаю, что языкосуществляет постоянный синтез между горизонтом прошлого и настоящего. Мы понимаемдругдруга, беседуя друг с другом, постоянно "говоря на разных языках" и в конечном счетеупотребляя слова, которыми мы представляем друг другу выраженные этими словамивещи. Дело в том, что язык имеет свою собственную историчность. Каждый из нас имеетсвой собственный язык. Два человека, живущие вместе, обладают своим языком. Проблемы общего для всех языка не существует вообще, но есть чудо того, что все мы хотя и имеемразличные языки, все же можем понимать друг друга вопреки границам индивидумов, народов и времен. Это чудо, очевидно, неотделимо от того, что и вещи, о которых мыговорим, представляются нам как всеобщее благодаря тому, что мы говорим о них. Каковпредмет, выясняется, так сказать, лишь когда мы говорим о нем. Следовательно, то, что мыподразумеваем под истиной — открытость, несокрытость вещи — имеет собственнуювременность и историчность. Мы с удивлением замечаем, что при всей нашей заботе обистине мы не можем высказать истины без обращения, без ответа, а тем самым и безобщности достигнутого согласия. Но самым удивительным в сущности языка и беседыявляется то, что и я сам не связан своим мнением, когда говорю с кем-то другим; что никтоиз нас не охватывает своим мнением всю истину, но однако полная истина может охватитьнас обоих в наших отдельных мнениях. Герменевтика, соответствующая нашей исторической экзистенции, должна была бы иметь своей задачей развертывание тех смысловыхсвязей языка и беседы, которые мы не замечаем (hinwegspielen).
                                                        Перевод с немецкого М. А. Кондратьевой
                                                                          при участии Н. С. Плотникова



                                                                                Н.П. Гринцер


    ГРЕЧЕСКАЯ λήθεια: ОЧЕВИДНОСТЬ СЛОВА И ТАЙНА ЗНАЧЕНИЯ

 

В книге:Логический анализ языка. Культурные концепты. М., 1991, с.38-44.


    Анализируя тот или иной языковой концепт, мы должны решить для себя одну общую проблему: как в принципе соотносятся между собой внутренняя форма слова, обозначающего концепт, т.е. этимология, и содержание обозначаемого понятия. Естественно, что с развитием языка происходит некая эрозия внутренней формы, постепенно связь ее со смыслом утрачивается, но это вовсе не всегда (если не сказать — никогда) стоит считать свидетельством того, что связь не существовала изначально. Взаимообусловленность внутреннего содержания концепта и его внешнего бытия тем сильнее должна ощущаться в языках, подобных древнегреческому, где неразделимы языковой узус и языковое творчество, а слово в сознании человека наделено едва ли не верховно-устроительной ролью. Недаром вся античность — от ранних наблюдений над языком первых поэтов (Гомер, Гесиод), философов (Гераклит), платоновского "Кратила", позднейших штудий Варрона, Августина вплоть до словарей Гесихия и Etimologicum magnum — сохраняла стойкий интерес к этимологии. Поиск "первослов", которым занимались столь разные философы, как Платон и стоики, позволял проникнуть в суть первоначального строения бытия в том виде, в котором оно, по мнению древних, запечатлелось в слове. Тем самым философы античности уже стремились решить задачу, поставленную
впоследствии перед философией Нового времени М.Хайдеггером: "...хранить силу элементарных слов, в которой явлено нам подлинное бытие (Dasein) и которую способно вытравить обыденное употребление" 17, 220].

    Эту изначальную "силу" — подлинную внутреннюю форму слова, адекватную его семантике, — Хайдеггер искал во многих категориях и среди них в понятии истины, греческой λήθεια. Следуя очевидному устройству греческого слова, Хайдеггер усматривал в нем сочетание корня -ληθ- (λανθάνω 'скрывать, таить)' и так называемой alpha privativum, меняющей значение следующей за ней морфемы на противоположное. Тем самым λήθεια в силу внутреннего своего устройства должна была означать нечто 'не-скрытое', 'явное'. Истина приобретала смысл "откровения (Unverborgenheit) бытия" [17, 219; 19, 21—23,29]. По мнению Хайдеггера, именно так трактовался концепт истины греческой архаикой, и лишь впоследствии, с разрушением внутренней формы, произошла и переинтерпретация концепта: начиная с Платона, λήθεια меняет свой смысл на более понятную, оценочную "правильность точки зрения" [18, 42—46].
38

 

    Понимание λήθεια Хайдеггером подтверждается и современными этимологическими словарями [9, 618—619; 15, 71]; аналогичным образом трактуется это понятие и в ряде специальных исследований [20; 24]. К этому можно присовокупить и свидетельство самой античной традиции. В древнегреческих текстах λήθεια и λανθάνω (или какая-либо его производная) действительно нередко сопутствуют друг другу, будучи противопоставлены как "явное—неявное". Это противопоставление обнаруживается уже у Гомера, где λήθεια, ληθής, и под. регулярно связаны с verba dicendi и означают 'говорить открыто, так, чтобы ничего не осталось в тайне'1. У Гесиода в "Теогонии"(233—235) Нерей сначала именуемся "правдивым" (ληθής), а спустя две строки к этому следует чуть ли не словарное пояснение: "ибо он ничего не скрывает из божественных предустановлений" (οδθεμιστέων λήθεται). Так архаика подкрепляет интерпретацию Хайдеггера; а уж совсем блестящей иллюстрацией к ней может служить фрагмент Менандра (502) : "Немыслимо, как видно, правду скрыть" ("скрыть очевидное" — τληθςλαθεν. Отсюда и толкования позднегреческих ученых и словарей, к которым восходит во многом и современная этимология. Так, Секст Эмпирик (Против ученых VIII 8) предлагает видеть в ληθές "явное для всех", то, "что не укрывается от людского знания". Вторит ему и Etymologicum magnum.

    Однако вполне естественно, что такое, пусть и обоснованное лингвистически, толкование λήθεια вступает в противоречие с "ожидаемым" содержанием философского концепта. Ведь "истина" ассоциируется, скорее, не с "открытостью", "явленностью", но, напротив, с "потаенностью", "загадочностью"; постижение истины — это не простое обнаружение очевидного, но долгий поиск тайного, скрытого от нас. Недаром уже Анаксагор говорил о неспособности наших чувств "различать истину" (κρίνειν τληθές  [6, 534—535]), а привычное для нас выражение поиск истины имело в древнегреческом прямой аналог: ζήτησις τςλήθειας; (см., например: Фукидид I 20). Сочетание λήθεια со словами с семантикой "поиска", "различения", "обнаружения" и т.д. укоренилось в греческом философском языке, причем λήθεια в подобных случаях зачастую становилась синонимом таких важнейших понятий, как "бытие" и "природа", вещей, о каждом из которых меньше всего можно полагать, что они "явны" и "не скрыты" от человека (см., например: Аристотель, Физика 191a 25).
-----------------------------

1 Обзор контекстов см.: [8, 91—93; 27, 93—95]. Заметим, что употребление λήθεια в сочетании с "глаголами речи" в известной мере противоречит утверждению Хайдеггера о том, что "истина" лишь позднее стала обозначать "правильность" точки зрения, а значит, и высказывания. По-видимому, она изначально уже была ориентирована на говорящего, несла в себе субъективный смысл. В этом заключалось отличие ληθής от τυμος, νημερτής также служивших для обозначения "верного", "справедливого" [23, 164—167; 27, 100].
39

  Один из основателей греческой философии, Эмпедокл, признавал истину непостижимой (ληπτος, заметим между прочим, абсолютно аналогичное устройство слова: языковая игра несомненна) "ни умом, ни зрением, ни слухом"[6,342]. Наконец, у Платона λήθεια противопоставляется, с одной стороны,— в плане онтологическом — εδωλον, "призрачному образу" (Теэтет 150с, е; Пир 212а), а с точки зрения гносеологии — "мнению" (δόξα), чему-то очевидному, разделяемому большинством людей (Законы 899с, Федр 275а, Пир 218е) 2. В принципе можно утверждать, что практически никто из греческих философов не мыслил "истиной" какую-либо физическую или даже идеальную "явность". Единственное исключение составляют софисты, и среди них Протагор, специально посвятивший "истине" отдельное сочинение, так и названное им 'Aλήθεια. О Протагоре принято было говорить, что он не проводил различия между ощущаемой человеком реальностью (τφαινόμενα) и истинной сутью вещей 3, что в общем согласуется с известными нам общими положениями его доктрины — с той только оговоркой, что известны они в изложении позднейших критиков Протагора, которые могли и не быть скрупулезно точны в пересказе его взглядов. Однако резкое неприятие всей философией подлинно или мнимо-Протагоровой идеи "истина=явное", λήθεια=φαινόμενα (см., например, ее критику Платоном: Теэтет 170—171, Кратил 386с—d) доказывает по крайней мере ее принципиальную чуждость греческой мысли — не так уж важно, была или не была такая идея сформулирована в действительности.

  Некоторые современные ученые пытались устранить "вопиющую" несогласуемость принятой этимологии λήθεια с ее философской трак- товкой. Так, например, П.Фридлендер высказывал определенные сомнения в справедливости традиционной этимологии. С одной стороны, он напоминал, что сходные с ληθής по значению τρεκής и κριβής при внешнем подобии морфологического устройства не поддаются аналогичному ἀ-ληθής членению и, по всей видимости, вообще не имеют индоевропейской этимологии, как не имеет ее и прямой антоним λήθεια - τψευδός. Возможно, потому, что весь этот лексический пласт, включая λήθεια, восходит к неиндоевропейским праформам. Кроме того, даже если λήθεια и устроена так, как считал Хайдеггер, негативный смысл начальной альфы греками V в. уже не воспринимался и употребление этого термина никак не обусловлено его внутренней формой [14, 233—234]. Схожего мнения придерживался и К.Классен, посвятивший специальное исследование лингвистической обусловленности философских изысканий Сократа и Платона, в котором он писал: "Когда Платон говорит об истине, невозможно утверждать, что он исходит из этимологии слова: истина для него как раз противоположна тому, что предполагает этимология -λήθεια: не открытость, но действительность, сущая повсюду и потому скрытая..." [10, 95].

---------------------

2 При этом δόξα порой может соответствовать "истине" и быть ληθής, (Государство 585в, Законы 632с).
3 См. фрагмент Демокрита №69 [1, 41], где говорится о том, что для Протагора "истина" и "явления" суть одно и то же. Как показывает С. Я. Лурье в своем комментариик этому месту [там же, 431], уже сам Демокрит придерживался иного мнения, противополагая τφαινόμενα, τδοκν и τ ληθές.
40

    Заметим, что "истина" в хайдеггеровском понимании не находит аналогии в других индоевропейских языках: практически нигде в них "истина" не является перифразой "очевидного". Так можно было бы трактовать славянскую "истину" (ср. лтш. ĩsts, лит. yščias, ýscus 'явный', 'ясный' [5, 144]), но после работы В.Н. Топорова, подробно проанализировавшего все возможные этимологии и обосновавшего родство "истины" с латинскими указательными местоимениями типа iste "тот самый' [3, 80—84; ср. 7, 246—247], единственно допустимой семантической параллелью из всех индоевропейских слов для "правды", собранных в свое время Я. Фриском, остается армянское čšmarit, впрочем, его связь с авест. čašma-dīta 'видеть глазами' тоже вызывает нарекания [16, 20—21, 34].

    Если перевести научные споры вокруг λήθεια на более понятный язык, то для того, чтобы разрешить пресловутое противоречие; надо ответить на один вопрос: где все-таки находится истина — снаружи или внутри, на поверхности или в глубине явления? Вопрос этот, в научном контексте звучащий по меньшей мере "упрощенно", применительно к греческой мысли, греческой культуре имеет право на существование. Греки членили мир прежде всего категориями пространственными, стремясь для каждого понятия найти свое место в иерархии космоса. Для "истины" попытка такой пространственной локализации оправданна и потому, что она, по-видимому, изначально уже мыслилась как некая пространственно ограниченная (а потому постижимая) категория. Эта изначальная ограниченность "области истины" подчеркивается зачастую чисто языковыми средствами. Так, в I Олимпийской оде (28) Пиндар сетует, что "людская молва часто выходит за пределы истины (πρ λαθ λόγον)". Само употребление здесь предлога πρ — свидетельство некой ограниченности, заключенности в определенные рамки понятия λαθής  λόγος. Во II оде того же цикла, когда Пиндар обещает раскрыть "истинным (λαθ) умом заповедное слово (νόρκιον λόγον)", λαθής и λόγος, вновь стоят рядом. Правда, они разнесены по разным конструкциям: λαθής как бы указывает на связь с предыдущим фрагментом, а его место в качестве определения к λόγος занимает νόρκιος — слово, своей внутренней формой еще более подчеркивающее семантику ограниченности, определенности (ν-όρκιος, букв. 'внутри-клятвенный') и несущее в себе сильные коннотации "тайного", "заклятого" и т.п. Тем самым νόρκιος в этом контексте поясняет λαθής первого фрагмента, усиливая идеи ограниченности и скрытости, образующие "истинный" λόγος.

    Впрочем, это лишь маргинальное языковое наблюдение, которое вполне может быть оспорено. Основным и, пожалуй, бесспорным доказательством существования в мире греческой мысли ограниченной "области истины" является само описание ее, сохранившееся в "Федре'* Платона, в том знаменитом месте, где изображено "шествие богов". Сократ рассказывает о "поле истины" (πεδίον λήθείας), созерцание которого открыто лишь благим душам. Эту "занебесную область не воспел никто из здешних поэтов, да никогда и не воспоет по достоинству. Она же вот какова — ведь надо наконец сказать истину, особенно когда говоришь об истине. Эту область занимает бесцветная,
41

лишенная очертаний, неосязаемая сущность, подлинно сущая, зримая лишь кормчему души — разуму..." (Федр 247с—d; цит. по: [2, 27—29]). Душа может созерцать эту область лишь ценой величайших усилий (Федр 248в), а стоит ей утратить "силы сопутствовать" богам, она "перестает видеть и, постигнутая какой-нибудь случайностью, исполнится забвения (λήθη) и зла, и отяжелеет, а отяжелев, утратит крылья и падет на землю..." [2, 29]. Итак, достичь области истины невероятно трудно; потеряв же возможность видеть ее, душа ввергается в "забвение и зло" 4. Противопоставление истины (λήθεια) забвению (λήθη), бесспорно, несет в себе внутреннюю этимологическую обусловленность. Строение ἀ-λήθεια при этом остается прежним, но переосмысление значения корневой морфемы (-λήθ- означает уже не вообще 'скрытое', но 'забвение', тем самым λήθεια становится уже не 'не-скрытым', а 'не-забвением') позволяет до некоторой степени сгладить противоречие между непременной труднодостижимостью, отдаленностью "истины" и хайдеггеровской интерпретацией слова λήθεια.

    В античности оппозиция λήθεια - λήθη, λήθεια - λανθάνο действительно нередко была продиктована противопоставлением "сохранение в памяти — забвение". В таком духе можно, например, трактовать λήθεια в том месте "Илиады" (XXIII 361), где Ахилл поручает Фениксу (ς μεμνέωτο δρόμου καὶ ἀλήθείην ποείποι. Помимо очевидного смысла, сохраняемого переводом Гнедича: "[да] Сядет и бег наблюдает, и после им истину скажет",— здесь скрыта и этимологическая мотивировка: μέμνημαι, значащее 'помнить' подчеркивает семантику 'памяти' в λήθεια; фраза может быть понята и так: "чтобы запоминал ход скачек и после рассказал все, как было" 5. Известный исследователь греческой мифологии М. Детьенн [12; 13, 125—136] проследил оппозицию "истина—забвение" на материале мифологической топологии: в подземном царстве "поле Истины" (πεδίον λήθείας) противопоставлено "полю Леты", где пребывают грешные души (см.: Аристофан, Лягушки 185—186). Интересно, что подобное свидетельство об "области забвения" (πεδίον λήθης) привлекает Прокл для прояснения цитированного места из "Федра", ссылаясь на того же Платона, упоминавшего о "луге Леты" в "Государстве" (621 а).

    Однако такая переинтерпретация все же не позволяет до конца устранить несообразность содержания концепта истины и значения слова, этот концепт обозначающего. Устройство λήθεια по-прежнему определяется формулой "α privativum + корень", понятый пусть и в переносном смысле. Но и переносный смысл не может вовсе "отменить" прямого: 'не-скрытость' все же остается, на сей раз только 'не-скрытость от памяти'. Философская же трактовка λήθεια во многих случаях дает совершенно обратный результат: истина становится
------------------------

4 Параллель к "Федру" представляет фрагмент 121 Эмпедокла, в котором друг другупротивопоставлены "луг Истины" и "луг Злосчастья" (πεδίον της) [6, 407].
5 Подробный обзор схожих контекстов, в которых λήθεια близка к "памяти"—μνημοσύνη см. в [12, 33—35; 21].
42

синонимом скрытого, потаенного. Недаром в приведенном выше фрагменте "Федра" столь ревностно подчеркивается труднодоступность истины (248в); душе, для того чтобы стать благой, достаточно узреть "хотя бы частицу истины" (247с) — целиком увидеть ее вообще невозможно. Такой же незримой мыслилась эта "область истины" и в первых космогониях; так, пифагорейцы помещали недвижное, неразрушимое πεδίον λήθείας, прибежище идей и образов вещей, в центр Вселенной, где этот "предел истины" со всех сторон окружен разными мирами 6; созерцать его может человеческая душа лишь раз в 10 тыс. лет (см.: Плутарх, De defectu oraculorum 422b—с).

      Как кажется, внутреннее устройство λήθεια вполне может отвечать такой семантике "скрытости". Для того чтобы привести два полюса, содержательный и формальный, в соответствие, надо действительно несколько изменить трактовку, но не корня, а префикса. Предшествующая корню альфа в древнегреческом вовсе не обязательно означала отрицание значения следующей морфемы. Нередки были случаи и так называемой α euphonicum ('улучшающая произношение', обычно перед скоплением согласных: βληχρος вместо βληχρος,
α copulativum ('связующая', в словах со значением "соучастия", "схождения" — λοχος, ἀδελφός и, наконец, α  intensivum ('усиливающая значение' — σκελή 'высушенный' при ςσκέλλω 'сушу') [26, 433]. Если для λήθεια также предположить, скажем, употребление α  intensivum, то слово истина приобретет как раз значение "чрезвычайно скрытого, потаенного", отвечая тем самым философским коннотациям этого понятия. Тогда становится окончательно ясно, почему для того, чтобы "истина" стала зримой, ее должен осветить свет блага, — до тех пор она неизбежно пребывает во мраке (Платон, Государство, 508с—е). Понятным становится и почему, например, в "Лисиде" Сократ, приведя различные толкования слова дружба, отвергает их, говоря: "Нужно на то обратить внимание, дабы долее не скрывалось (μ λανθάνει) от нас дружественное, на самом деле (ςλήθς) не имеющее со всем этим ничего общего" (216с): до сих пор проникнуть в суть (λήθεια) дружбы не удалось, суть эта по-прежнему скрыта (λανθάνει). Во много раз понятнее становится для нас и игра слов Сократа, спорящего с Протагором: "...если на самом деле истинна истина Протагора, а не шуткой доносится до нас из глубин его книги" (Теэтет 162а): в глуби λήθεια одна, там она подлинна, а наяву — другая, обманчивая.
-------------------------
6 В проекции на плоскость Вселенная пифагорейцев представляла равносторонний треугольник (каждая сторона 60 "миров" и 3 "мира" в вершинах), πεδίον λήθείας — замкнутая внутренняя область этого треугольника. О связи этой картины мира, сохраненной Плутархом, с "Федром" см.: [12, 32—33].
43

    Бесспорно, мы совсем не призываем напрочь отвергнуть принятую этимологическую трактовку (Ш^еш: ее подкрепляют и лингвистический здравый смысл, и свидетельства древних контекстов. Не стоит пренебрегать и различными толкованиями корня слови: оппозицию λήθειαλήθη) 'сохранение в памяти—забвение' подтверждает и мифологический, и языковой материал. Мы хотели лишь предложить еще одну возможность понимания древнегреческой "истины", позволяющую согласовать внутреннюю форму слова с содержанием концепта. И если требовать от этимологии не одного-единственного рецепта происхождения того или иного слова, но видеть эту науку "не централизованной, но намекающей... на неисчерпаемость и глубинные потенции и одновременно вызывающей череду вопросов" [4, 207], такая множественность этимологических решений не должна вызывать недоумения. И коль скоро такой "плюралистический" подход тем более справедлив, когда мы имеем дело с "особо отмеченными конструктами модели мира" [там же], в случае с λήθεια мы вполне можем допустить равновозможное существование "пучка значений", каждое из которых реализовывалось в конкретных обстоятельствах и контекстах. Древнегреческий язык тем и хорош, что позволяет нам обосновать каждую из приведенных интерпретаций; дело же исследователя учитывать весь спектр возможных значений. Без этого наше понимание древних текстов, бесспорно, окажется неполным.


                                            Литература


1. Лурье С. Я. Демокрит. Л., 1970.
2. Платон. Федр. М., 1989.
3.Топоров В.Н. Этимологические заметки: (славяно-италийские параллели)//Краткие сообщ. Ин-та славяноведения. 1958. № 25.
4. Топоров В.Н. О некоторых теоретических аспектах этимологии //Этимология.1984. М., 1986.
5. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1986. Т. 2.
6. Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. 1.
7. Этимологический словарь славянских языков. М., 1981. Вып. 8.
8. Boeder H. Der friihgriechische Wortgebrauch von Logos und Aletheia//Archiv furBegriffsgeschichte. 1959. Bd. 4.
9. Chantraine P. Dictionnaire etymologique de la langue grecque. Histoire des mots. P.,1983.
10. Classen C.J. Sprachliche Deutung als Triebkraft platonischen und sokratischenPhilosophierens. Munchen, 1959.
11. Cole T. Archaic truth//Quaderni urbinati. N.S. 1983. 13 (42).
12. Detienne M. La notion mythique d'aletheia//Revue des etudes grecques. 1960. T. 13.
13. Detienne M. Les maltres de verite dans la Grece archaique. P., 1967.
14. Friedlander P. Platon. B., 1964. Bd. 1.
15. Frisk H. Griechisches etymologisches Worterbuch. Heidelberg, 1954. Lfg. 1.
16. Frisk H. "Wahrheit" und "Luge" in den indogermanischen Sprachen//Frisk H. KleineSchriften. Goteborg, 1966.
17. Heidegger M. Sein und Zeit. Halle, 1927.
18. Heidegger M. Platons Lehre von der Wahrheit. Bern, 1947.
19. Heidegger M. Vom Wesen der Wahrheit. Frankfurt a. M., 1976.
20. Heitsch E. Die nicht-philosophische Aletheia//Hermes. 1962. Bd. 90.
21. Heitsch E. Wahrheit als Erinnerung//Hermes. 1963. Bd. 91.
22. Komorinska A.M. Aletheia et pseudos chez Pindare//Eos. 1972. T. 60.
23. Krischer T. Etymos und alethes//Philologus. 1965. Bd. 109.
24. Luther W. Wahrheit und Luge im altesten Griechentum. Bern, 1935.
25. Luther W. Wahrheit, Licht und Erkenntnis in der griechischen Philosophic bis
Demokrit//Archiv fur Begriffsgeschichte. 1966. Bd. 10.
26. Schwyzer ?'. Griechische Grammatik. Munchen, 1953. Bd. 1.
27. Snell B. Der Weg zum Denken und zur Wahrheit. GOttingen, 1978.

 

 

 




Содержание | Авторам | Наши авторы | Публикации | Библиотека | Ссылки | Галерея | Контакты | Музыка | Форум | Хостинг

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru

 ©Александр Бокшицкий, 2002-2006 
Дизайн сайта: Бокшицкий Владимир