Элевсинские мистерии

                                                                        Дитер Лауэнштайн
 

Лауэнштайн Д. Элевсинские мистерии: Пер с нем. Н. Федоровой. - М.: Энигма, 1996.                          

 

                                          I. Источники


                                  Императорские саркофаги

 

                          Eleusinian Mysteries

 

 

      Источники знаний об Элевсинских мистериях весьма обильны, а вовсе не скудны, как слишком часто твердят. Один являет их тайну даже в центре Европы: в Ахенском соборе (ныне в пристроенном к нему музее) стоит римский мраморный саркофаг II века от Р.Х., на передней рельефной стенке которого изображены три сцены Элевсинских таинств. Аналогичные саркофаги с почти такими же рельефами есть в Риме и во Флоренции. Ахенский саркофаг был привезен императором Карлом в 800 году и предназначен для сохранения посмертных его останков. Сцена справа показывает похищение Плутоном божественной девушки Персефоны. С девушкой на руках бог поднимается на свою одноосную колесницу, запряженную четверкой коней. Центральная сцена представляет подруг, с которыми "девушка" ("Кора") только что водила хоровод.

 

             
 

      О6 этом повествует и общеизвестный открытый миф. Далее в нем рассказывается, что мать девушки, богиня Деметра, услыхала лишь испуганный крик дочери, но похитителя не нашла и не знала, где его дом. Целый год скиталась она в поисках дочери, до тех пор пока богиня ночи Геката (и бог солнца Гелиос) не указали ей на Плутона и его обиталище в Гадесе. Чтобы от гнева Матери полей не погибло все растущее на земле, царь богов Зевс повелел своему старшему брату каждый год на некоторое время отпускать супругу его, Персефону, к матери, чем та и утешилась. Поля вновь стали плодоносны.
 

10

      Третья (левая) сцена рельефа на передней стенке саркофага изображает Деметру, однако богиня-мать не сидит неподвижно во гневе, как повествует общеизвестный открытый миф, — она восходит на колесницу, намереваясь преследовать похитителя. Запряженные в колесницу огромные змеи не оставляют сомнения в том, куда держит путь Деметра — в Гадес.
 

    Открытый миф наилучшим образом сохранился в эпосе VII века до Р.Х. — так называемом V гомеровском гимне. Тайный миф, где мать устремляется в погоню, изложен в орфическом гимне Деметре Антее ("возмущенной"), Этот гимн сообщает также, что юноша Евбулей указал богине дорогу в Гадес. — Вот такими свидетельствами древних таинств на своей гробнице ознаменовал Карл Великий возникновение средневековой империи.

 

             
 

11

      В религиозном смысле новое время пришло в Европу в 1518 году с Лютером и Меланхтоном. Последний еще прежде, в 1513 году, перевел на латинский язык и напечатал вновь найденные тогда оды Пиндара, которые были написаны в V веке до Р.Х. В одной из них говорится:
 

Хорошо снаряжен [в смерти] тот, кто сходит во
гроб, зная истину Элевсина. Ему ведом исход земной

жизни и новое ее начало — дар богов.
 

Поэт говорит о смерти, о последующем земном рождении и о том, как таинства позволяют осмыслить метаморфозы между двумя жизнями и облегчают их. И Пиндар, и другие поэты и философы древности, пришедшие ему на смену, сообщали людям нового времени — вплоть до Гегеля, Шеллинга и Гёте — в основном спорадические сведения и все же вновь и вновь будили у них горячий интерес к таинствам.
 

    Некоторые подробности стали известны лишь в 1812 году, когда был опубликован манускрипт, созданный в Византии приблизительно в V—VI веке и через Киев, Москву и Петербург попавший в Амстердам. Этот манускрипт содержал неизвестные дотоле произведения: 33 гомеровских и множество — 89 полностью сохранившихся — орфических гимнов в честь греческих богов. "Гомеровскими" принято называть некогда общеизвестные открытые мифы, "орфическими" — те, что имели определенное значение только в таинствах. Все они были собраны в VI веке афинянином Ономакритом, тем самым, который сумел сберечь и донести до нас эпосы Гомера и Гесиода. К сожалению, XIX век воспринял всерьез лишь гомеровские гимны. Мы же вслед за Карлом Керени во многом опираемся и на гимны орфические.
 

      В 1961 году, когда Георгиос Милонас обнародовал результаты тридцатилетних раскопок храмового комплекса, для нас открылся новый источник знаний. Кроме того, мы привлекаем астральные мифы II тысячелетия до Р.Х., годовой круг аттических праздников, юношеские инициации, завершением которых как раз и были Элевсинии, а также остановки процессии на афинской Священной дороге в канун Священной ночи в Элевсине.

 

             


12
                                        Греческие философы
 

      Боковые стенки упомянутых трех саркофагов — римского, флорентийского и ахенского — украшены опять-таки сходными рельефами, центральная сцена которых изображает Афину и Артемиду: богини тщетно пытаются воспрепятствовать похищению Персефоны Плутоном. Для мистов Афина правит пониманием, Артемида же — настроением. Очевидно, та и другая душевная сила присутствуют здесь не случайно, хотя для успеха таинства их недостаточно, требуются, к примеру, еще и силы, которые подвластны Гере и Афродите. А какую именно роль играли "девы" Афина и Артемида, иллюстрируют нижеследующие фрагменты из произведений греческих философов от Платона до Прокла.
 

                                                  Платон


      Ни один из греков не сообщил так много сведений об Элевсинских мистериях и ни один философ не использовал так широко их образы для выражения собственных идей, как Платон (427—347 до Р.Х.). Не исключено, что его ученик Аристотель в особом трактате о мистериях затмил своего учителя, но рукопись Аристотеля была утрачена в средневековой Византии. Тринадцать из сорока произведений Платона дают возможность познакомиться с Элевсиниями; аллюзии же обнаруживаются почти во всех сорока. Второй по важности философский источник знаний о мистериях — труды последнего из прославленных афинских неоплатоников, по имени Прокл (411—485).
 

    О жизни Платона рассказывает его VII письмо к сицилийским друзьям-политикам: отпрыск одного из старейших афинских семейств, в возрасте 19—21 года он сочинял трагедии, которые сжег после встречи с Сократом. Сохранилось лишь несколько стихов. Ему было 28 лет, когда его учитель Сократ выпил свою чашу с ядом. После этого Платон отправился в дальнее
 

13
путешествие, приведшее его сначала, вероятно, в Египет и в Кирену, а затем —
вне всякого сомнения — в Южную Италию и Сицилию, где он повстречался с пифагорейцами (в том числе с Архитом Тарентским), которые оказали на него как на философа не меньшее влияние, чем ранее Сократ. В сорок лет он возвратился на родину и основал — в форме Общества почитания муз — собственную философскую школу; размещалась она в загородном саду, который достался ему по наследству и носил название Академия. Именно там в течение следующих сорока лет собирались вокруг Платона первейшие ученые того времени.

 

                 
 

      Мы не располагаем прямыми свидетельствами того, что Платон принимал посвящение в Элевсине. Однако в VII письме (333 е), говоря об убийцах своего друга Диона, который очень недолгое время правил в Сиракузах, он пишет, что с Лионом этих людей связывали не общие занятия философией, а узы обычного приятельства, возникающие из совместных посвящений в [Элевсинские. — Л.А.] мистерии. Таким образом, Дион и его убийцы принадлежали к обоим сообществам. Тот и другой путь казались им вполне достойными и естественными. Вот в подобном ключе Платон рекомендует своим сицилийским друзьям религиозное восприятие мистерий.
 

    Формально Платонова философия схожа с этими таинствами уже в силу своей предназначенности для узкого круга избранных, о чем он говорит в VII письме, полемизируя с каким-то посланием Дионисия II: "Вот что вообще я хочу сказать обо всех, кто уже написал или собирается писать и кто заявляет, что они знают, над чем я работаю, так как либо были моими слушателями, либо услыхали об этом от других, либо, наконец, дошли до этого сами: по моему убеждению, они в этом деле ничего не смыслят. У меня самого по этим вопросам нет никакой записи и никогда не будет. Это не может быть выражено в словах, как остальные науки; только если кто постоянно занимается этим делом и слил с ним всю свою жизнь, у него внезапно, как свет, засиявший от

14
искры
огня, возникает в душе это сознание и само себя там питает. И вот что еще я знаю: написанное и сказанное было бы наилучшим образом сказано мной; но я знаю также, что написанное плохо причинило бы мне сильнейшее огорчение. Если бы мне показалось, что следует написать или сказать это в понятной для многих-форме, чтб более прекрасного могло быть сделано в моей жизни, чем принести столь великую пользу людям, раскрыв всем в письменном виде сущность вещей? Но я думаю, что подобная попытка не явилась бы благом для людей, исключая очень немногих, которые и сами при малейшем указании способны все это найти; что же касается остальных, то одних это совсем неуместно преисполнило бы несправедливым презрением [к философии], а других — высокой, но пустой надеждой, что они научились чему-то
важному"* (341 с—е).
 

      Для людей же, которые не подвергают себя столь суровому философскому воспитанию, говорит Платон, мистерии и их учение о загробном суде суть надежные провожатые души. Так, он советует сицилийским друзьям: "Воистину надлежит следовать древнему и священному учению, согласно которому душа наша бессмертна и, кроме того, после освобождения своего от тела подлежит суду и величайшей каре и воздаянию. Поэтому надо считать, что гораздо меньшее зло — претерпевать великие обиды и несправедливости, чем их причинять" (VII, 335 а). Этот пафос пронизывает все труды Платона от "Апологии Сократа" до "Законов".
 

      Во второй речи "Апологии" Сократ ближе к концу объясняет, почему он не считает смерть худшим из зол: "...если смерть есть как бы переселение отсюда в другое место и если правду говорят, будто бы там все умершие: то есть ли что-нибудь лучше этого, о мужи судьи? В самом деле, если прибудешь в Аид, освободившись вот от этих так называемых судей, и найдешь там судей настоящих, тех, что, говорят, судят в Аиде, <...> — разве это будет плохое
-----------------

* Перевод С.П. Кондратьева.

15
переселение? А чего бы не дал всякий из вас
за то, чтобы быть с Орфеем, Мусеем, Гесиодом, Гомером! Что меня касается, то я желаю умереть много раз, если все это правда; для кого другого, а для меня было бы удивительно вести там беседы <...>. И наконец, самое главное — это проводить время в том, чтобы распознавать и разбирать тамошних людей точно так же, как здешних, а именно, кто из них мудр <...> было бы несказанным блаженством"* (40 е—41 с).
 

      В позднем диалоге "Филеб" (62 с) Сократ говорит: "Ты, видно, хочешь, чтобы я, как толкаемый и теснимый толпой привратник, уступил и, распахнув ворота, позволил всем [привязанным к материальному. — Д.А.] знаниям вливаться в них и чистому перемешиваться с недостаточно чистым?"** — Нет! Самое главное здесь Первая наука о принципах (едином, многом, части, целом и прочая), методы логики и так далее, и не просто знание их, а постоянное в них упражнение! Ворота к серьезным размышлениям, пишет Платон в "Государстве", нуждаются ( в суровом страже, "иначе нас справедливо высмеяли бы за то, что мы занимаемся пустыми пожеланиями. <...> виновниками нерасположения большинства к философии бывают те посторонние лица, которые шумной ватагой вторгаются куда не следует, поносят людей, проявляя к ним враждебность, и все время позволяют себе личные выпады"*** (499с-500b).
 

      В соответствии с этим Платон вкладывает в уста своего учителя Сократа иронический ответ на опрометчивые суждения собеседника: "Счастливец ты, Калликл, что посвящен в Великие таинства прежде Малых: я-то думал, это недозволено"**** ("Горгий", 497 с). А в "Пире" (210 а) жрица-пророчица Диотима из аркадской Мантинеи, где празднуются мистерии, схожие с
----------------------------

*      Перевод М.С. Соловьева.
**    Перевод Н.В. Самсонова.
***  Перевод А.Н. Егунова.
**** Перевод СП. Маркиша.



Элевсинскими, говорит: "Во все эти таинства любви можно, пожалуй, посвятить и тебя, Сократ. Что же касается тех высших и сокровеннейших, ради которых первые, если разобраться, и существуют на свете, то я не знаю, способен ли ты проникнуть в них"*. Вскоре же после рассказа о Диотиме явился Алкивиад, незваный и весьма хмельной, тот самый Алкивиад, что в 415 году до Р.Х. вместе с приятелями в ночной пьяной дерзости, облачившись в пурпур, "выплясал", то бишь передразнил Элевсинские мистерии.
 

    В "Федоне" (69 b—c) Сократ в день своей смерти наставляет юношей Симмия и Кебета: "Между тем, истинное — это действительно очищение от всех [страстей], а рассудительность, справедливость, мужество и само разумение — средство такого очищения. И быть может, те, кому мы обязаны учреждением таинств, были не так уж просты, но на самом деле еще в древности приоткрыли в намеке, что сошедший в Аид непосвященным будет лежать в грязи, а очистившиеся и принявшие посвящение, отойдя в Аид, поселятся среди богов. Да, ибо, как говорят те, кто сведущ в таинствах, "много тирсоносцев [участников. — Л-А.], да мало вакхантов" [воодушевленных. — Л.А.], и "вакханты" здесь, на мой взгляд, не кто иной, как только истинные философы. Одним из них старался стать и я — всю жизнь, всеми силами, ничего не упуская. Верно ли я старался и чего мы достигли, мы узнаем точно, если то будет угодно богу, когда придем в Аид. Ждать осталось недолго, сколько я понимаю"**. Эта же тема — приводить здесь еще цитаты было бы излишне — развивается в Платоновом "Горгии" (523 cл.). Уже скромная ипостась сына повитухи, "промышляющего тем же ремеслом", — ипостась, в которой исторический Сократ вел свои увлекательные беседы, отвечает задаче Элевсиний: рождению человека духовного из человека естественного.
-----------------------------
*  Перевод С. К. Апта.
** Перевод С.П. Маркиша.


17
    Образ воспарения мыслящей души к миру идей — в пространственных категориях: выше звезд, то есть вместе с одиннадцатью богами к небесно-духовному пиршеству (двенадцатое божество, Гестия, неизменно остается дома), — мы и полагаем основой действа в Телестерионе. "Федр" — единственный диалог, состоявшийся у Сократа вне афинских стен (так утверждает Платон). И этой чести удостоилось место, где за рекой Илисс праздновали в феврале Малые мистерии (229 cл.).
 

      По "федру" (244—245), Платон знает три пути приобретения углубленного религиозного опыта, конечно же сильно уступающих возвышению посредством его "Первой философии". Так вот, есть четыре вида mania, или неистовства от бога. Во-первых, напастное прорицательство; говорить о нем как об искусстве, пожалуй, слишком много чести. Носители его — пифия в Дельфах, жрицы в Додоне и несколько сивилл в Азии. Во-вторых, птицегадание. Уровнем выше находятся очистительные ритуалы и таинства, затрагивающие всего человека и посредством молитвы и почитания богов избавляющие его от болезней и тяжких бедствий. Третья mania — это поэзия, которая "охватывает нежную и непорочную душу" в творчестве. Четвертая — наивысшая — форма исступленности души (mania) есть прозрение вечной истины через философию. Касательно этого высочайшего пути к богу Платон в Седьмой книге "Государства" приводит свою знаменитую притчу о пещере, которая доныне являет собою глубочайший и при том весьма схожий с Элевсиниями символ ступеней познания.
 

                                                   Плотин


      Грекоязычный египтянин Плотин (204/5—270), живший на 600 лет позже Платона, четверть века преподавал в Риме его учение. Незадолго перед смертью в одной из усадеб под Неаполем он встретил своего врача Евстохия такими словами: «"А я тебя все еще жду", потом сказал, что сейчас попытается слить то, что было божественного в нем, с тем, что есть божественного во Вселенной».

18
    В Аттике, насколько нам известно, Плотин не бывал. Но хотя он и не видел тамошних таинств, все же охотно прибегал к их образам. Так, в день рождения Платона, который в кругу Плотиновых учеников непременно отмечался речами, философ похвалил стихотворение своего будущего издателя и биографа Порфирия о священном бракосочетании, воскликнув: "Ты показал себя и поэтом, и философом, и иерофантом!"
 

    После смерти Плотина Амелий вопросил дельфийского бога, где пребывает душа учителя, и услыхал такой ответ: "Ныне же тело свое ты [Плотин. — Д.А,] сложив, из гробницы исторгнув божию душу [daimon — Л.А.] свою, устремляешься в вышние сонмы светлых богов, где впивает она желанный ей воздух, где обитает и милая дружба и нежная страстность, чистая благость царит, вновь и вновь наполняясь от бога вечным теченьем бессмертных потоков, где место любви, и сладковейные вздохи, и вечно эфир несмутимый, где от великого Зевса живет золотая порода — и Радаманф, и Минос, его брат, и Эак справедливый, где обретает приют Платонова сила святая, и Пифагор в своей красоте, и все, кто воздвигли хор о бессмертной любви..."
 

      Плотин представляет на обозрение идеи (1.6,8—9): "Если оно пробудилось недавно, оно не может видеть слишком большой блеск. Поэтому сначала нужно приучить самую душу видеть прекрасные занятия, потом прекрасные произведения, не те, которые создаются искусствами, но те, которые создаются так называемыми хорошими людьми. Потом рассматривай душу тех, кто творит прекрасные дела. Но как же сможешь ты увидеть ту красоту, которой обладает добрая душа? Восходи к самому себе и смотри. Если ты видишь, что сам ты еще не прекрасен, то подобно тому как творец изваяния в том, что должно стать прекрасным, одно удаляет, другое отделяет, одно сделает гладким, другое очистит, покамест не покажет на статуе прекрасную наружность, — таким же образом и ты удаляй излишнее и выпрямляй все кривое. Очищая темное, делай его блестящим и не прекращай сооружать свою статую до тех пор, пока ты не увидишь, что целомудрие восседает на священном престоле"*.
------------------------

* Перевод А.Ф. Лосева.

 

19
      Благообразие души заключено в добродетелях, в высших идеях и, наконец, в том едином, что, находясь над ними всеми, питает их и сохраняет. Душа становится тем прекраснее, чем менее она своенравна и дерзка. Подобно материи, которая, чтобы воспринять духовные формы, образы (typoi), должна быть свободна от всякого качества, — душа, чтобы наполниться верховной сущностью, сама должна стать аморфной. В таком именно единении Минос общался с Зевсом, и, "редактируя свое'уложение, он продолжал находиться под влиянием божественного наития" (VI.9,7).
 

    В сиянии единого блага душа расцветает наивысшей красотою. Единое же окутано "прекрасным", то есть Афродитою (VI.9,9), точно покровом; и однако, все прекрасное есть впоследствии опять-таки единое и исходит от него, точно сияние от солнца (VI.9,25; VI.9,9). Мы "в этом разе уподобляемся хору певцов, которые, хотя всегда окружают корифея, но иногда поют нестройно, не в такт, потому что, отвернувшись от него, обращают взор и внимание на что-нибудь постороннее, между тем как если бы они были постоянно обращены лицом к нему, то пели бы стройно, составляя все как бы одно с ним. Подобным образом и мы всегда находимся вокруг верховного существа, <...> но только не всегда мы направляем взоры свои на него, зато всякий раз как удостоиваемся узреть его, мы достигаем последнего предела наших желаний, успокоиваемся, не внося более никакого диссонанса в целый, окружающий Первоединого, божественный хор. Кто удостоится присутствовать в этом хоре, тот может узреть здесь источник жизни, источник ума, начало всякого бытия, причину всякого блага, корень души"* (VI.9,8 cл.).
-----------------------------
* Перевод Г. В. Малеванского.

20
      "Поэтому, если относительно материи известное положение гласит, что она должна быть лишена всех качеств для того, чтобы быть способной к восприятию всех и всяческих форм, то тем более необходимо душе быть свободной, чистой от каких бы то ни было образов и форм, если она желает, чтобы ничто не мешало ей наполниться сиянием света верховного существа"* (VI.9,7). И "созерцатель тут собственно не созерцает, <...> поглощенный (созерцаемым) он становится едино с ним наподобие того как центр совпадает в одной точке с другим центром <...> двух различных кругов"* (VI.9,10).
 

    Даже ничто прекрасное его [созерцателя. — Н.Ф.] не привлекает в то время, как дух его воспаряет выше самой красоты, выше всего сонма добродетелей, подобно тому, как проникший во внутреннее святилище оставляет позади себя статуи, стоящие во храме, как такие предметы, которые предстанут первыми его взору уже после того, как он узрел сокровенное святое святых и наслаждался общением не с образом, или изваянием, которому принадлежит лишь второстепенное значение, а с самим Божеством. Собственно говоря, <...> созерцание <...> есть скорее всего <...> превращение себя в нечто совершенно простое и чистое, прилив силы, жажда теснейшего единения, напряжения ума в стремлении к возможно полному слиянию с тем, которого желательно зреть во святая святых единения, а в конце всего полнейшее успокоение, а кто рассчитывает <...> иначе узреть (Бога), тот едва ли успеет достигнуть общения с ним. <...> Таков путь богов, таков и путь <...> блаженных мужей: <...> бегство, стремление души к одному только Богу"* (VI.9,11).
-------------------------------------
* Перевод Г. В. Малеванского.

                               

28
                                        Данные раскопок
 

      В 1645 году французские иезуиты впервые в новую эпоху упоминают в своих записках об аттических древностях. В 1658 году французы-францисканцы строили монастырь вАфинах, в том месте, которое называли тогда "Фонарь Диогена", и опять-таки сообщали о древностях. ОднакоЭлевсин покуда не трогали. Лишь в 1675 году англичанин Джордж Уилер свидетельствует о наличии большой грудыкамней на месте элевсинской святыни, которую он опознал как таковую, потому что нашел там огромную, выше человеческого роста, статую девушки. По его предположению, это было культовое изваяние богини Персефоны.
 

    Девяносто лет спустя, в 1765 году, Ричард Чандлер увидел в деревне Элефси (новогреч.) эту статую и внес поправку в прежнее толкование, охарактеризовав ее как изображение жрицы. Когда в 1801 году Э.Д. Кларк вновь наткнулся на ту же статую, она по шею тонула в навозной куче. Православный священник объяснил ему, чтоэто — нигде больше не известная — святая Дамитра, оплодотворяющая нивы, потому он и поместил ее в таком странном окружении. По сути, толкование было правильное; в результате перемены религии память о древнейшей владычице-матери Элевсина, Деметре, претерпела лишь некоторое искажение. Кларк вывез статую в Кембридж, в Англию, где она находится и поныне. Второе такое изваяние, менее поврежденное, обнаружилось позже и теперь украшает музей Элевсина. Обе фигуры некогда стояли по бокам с внутренней стороны вторых ворот, ведущих на священную территорию.
 

      Гёте принял живейшее участие в находке Кларка (1817). Он узнал о ней из статьи под названием "United Antiquities", опубликованной в журнале Общества дилетантов. Догадки касательно таинств, навеянные чтением этой статьи, а также Плутархом, Гёте воплотил затем в "Фаусте" — в "Классической Вальпургиевой ночи", а также в сцене нисхождения Фауста к Матерям.
 

29
      Систематические раскопки ведутся в Элевсине с 1882 года; начало им положили Деметриос Филиос и Вильгельм Дёрпфельд, великий ученик Шлимана. Дело инициаторов продолжили Андреас Скиас, Константинос Куруниотис, А. Орландос, Я. Травлос и — с 1930 по 1960 год — Георгиос Милонас, на книгу которого "Элевсин" мы здесь и опираемся.
 

      К востоку от позднейшего акрополя, на месте мистериальных святилищ, в начале II тысячелетия до Р.Х. было земледельческое поселение. Обращенную к морю верхнюю часть юго-восточного склона холма занимали в XVIII и XVII веке жилые дома и могилы, а ниже, где впоследствии находился Дом посвящений, или Телестерион, построек не было. Застройка холма началась в 1580 году до Р.Х. Старую деревню потом забросили, в результате освободилось довольно значительное пространство для небольшого храма, того самого, что упомянут в V гомеровском гимне. Стало быть, достаточно уединенное помещение для сокровенных таинств появилось лишь с середины XVI века.
 

30

      В большом Телестерионе V века располагалась "часовня", служившая наследницей храма, — Анакторон, или "Место Владычицы". Под ним археологи открыли в 1931—1932 годах остатки много более древней постройки, размерами в плане 7 х 4,5 м; судя по раскопочному слою, методу возведения и побочным находкам, она датируется серединой II тысячелетия до Р.Х. и в течение первых семисот лет своего существования не претерпела никаких изменений.
 

    Впервые Дом посвящений был расширен в VIII веке до Р.Х., когда с восточной стороны соорудили небольшую, обнесенную стеной террасу. Значительное строительство и перепланировку предприняли спустя два столетия Солон (640—560 до Р.Х.) и Писистрат (600—527 до Р.Х.). После того как в 480 году до Р.Х. персы разрушили святилише, Афины строили там еще дважды — при Кимоне (510—449 до Р.Х.) и Перикле (490—429 до Р.Х.). В 310 году до Р.Х. добавилась колоннада перед Телестерионом; такую дату называет Витрувий (161,17).
 

      В дальнейшем размеры и облик святилища оставались неизменны вплоть до 125 года от Р.Х., когда император Адриан несколько расширил Телестерион. В 166 году элевсинские храмы были разрушены вторично, на сей раз костобоками, варварским племенем с Балкан, которое опустошило всю Элладу. Император Марк Аврелий в 170—174 годах поднял комплекс из руин, заодно расширив главное святилище, а также добавив два двора и два второстепенных храма. Таким образом, собственно культовая постройка — Телестерион, место Третьей оргии, — достигла максимальных размеров при императорах Адриане, Антонине Пии и Марке Аврелии, а сами таинства в эту позднюю эпоху привлекали к себе огромное количество людей со всех концов Римской империи.Греки и римляне щадили Элевсин во всех войнах. Разрушен он был, как известно, трижды: Ксерксом в 480 году до Р.Х., костобоками в 166 году от Р.Х. и — окончательно — королем вестготов Аларихом в 396 году.
 

31

      Первоначальный, микенский, храм — археологи называют его "Мегарон В" — был снесен Солоном, который возвел на этом месте большой зал с закрытым задним помещением, причем вопреки культу повернул все постройки на 80° и ориентировал вход почти на север, туда,где к святилищу подходила его собственная Священная дорога из Афин. Новый Дом посвящений был вшестеро
больше прежнего Анакторона с его портиком, достигшего без малого тысячелетнего возраста. Что касается отправления культа, теперь этот зал заменил собою портик,
а новое заднее помещение — давнее, в старом Анактороне. Оно и сохранило за собой это имя, а сам зал получилдругое название — Телестерион, Дом посвящений. С той поры новый Анакторон уже не менял ни своего положения, ни размеров (3 х 12 м), тогда как Телестерион неоднократно перестраивался. В позднюю эпоху Анакторон —святилище, в которое нет доступа, — помещался свободно посредине Телестериона.
 

    Портик маленького микенского Анакторона — возможно, именно там стояли мисты во время сокровеннейшей части таинств — был размером 4,5 х 2 м; большой зал для мистов при Солоне — 12 х 8м, при Писистрате — 25 х 25 м, при Кимоне — 25 х 60 м, а при Перикле достиг приблизительно постоянных пропорций — 54 х 54 м. Писистрат вновь повернул главный фасад ивход к юго-востоку и обнес увеличившийся двор высокой стеной. Фактически лишь начиная с эпохи Солона третьячасть таинств — Третья оргия — проходила в закрытом зале, в Телестерионе. В эпоху Перикла добавились двапередних двора — внешний и внутренний; и наконец, Марк Аврелий выстроил четыре таких двора.
 

      Солон не только выступил в поддержку Первой священной войны за Дельфы, но и воевал с соседним дорийским городом Мегарой за святыни Элевсина, а также за обладание Саламином, уже преследуя светские цели.Он строил Священную дорогу из Афин до Элевсина, а мегарцы еще раньше начали прокладывать из своего города такую дорогу со священными остановками; обе дороги должны были встретиться. Именно эта война —оружием и строительством — позволяет осознать всю серьезность вмешательства Солона в архитектуру святилища. Его новаторство шло вразрез с древним культовымканоном, требованием ориентации построек по оси восток—запад. Преемник Солона Писистрат хотя бы устранил это нарушение.

32

 

 

        Ниже по склону холма, к востоку-юго-востоку от первого храма, почти у наружного острия треугольного двора, окаймленного Писистратовой стеной, археологи обнаружили древний колодец. Мы полагаем, что о нем-то и рассказывает V гомеровский гимн: там сидела скорбящая Деметра, когда ее увидели дочери Келея. Колодец построен, безусловно, в глубокой древности — вероятно, в XVI векедо Р.Х. — и уже тогда выполнял культовые функции. Возводя свою стену, которая, собственно, должна была пройти прямо по шахте колодца и перекрыть ее, Писистрат, чтобы этого не произошло, сделал специальную нишу. Однако пользоваться колодцем стало, по сути, невозможно,и тогда был вырыт новый, хорошо сохранившийся по сей день "колодец Деметры" за пределами священного участка, слева от позднейшего входного портика — пропилеев, — неподалеку от храма Артемиды Привратницы, также относящегося к более поздней эпохе. Мегарцы построили аналогичный колодец и в память о цветущей лужайке, с которой Плутон похитил Кору, назвали его Анфион — Цветочный колодец.
 

      В 160 году от Р.Х. Павсаний так описывал эту вторую Священную дорогу: "Вторая дорога ведет из Элевсина вМегару. Если идти по этой дороге, то путникам встречается водоем, называемый Анфион. В своих поэмах Памф [догомеровский поэт. — Л.Л.] рассказывает, что у этого водоема сидела Деметра после похищения своей дочери в виде (простой) старухи; отсюда дочери Келея, принявее за (иноземку) аргивянку, отвели ее к матери, и Метанира таким образом доверила ей воспитание своего сына. Несколько в стороне от водоема — святилище Метаниры, а за ним — могилы [семерых

 

33
аргивян. —Д.А.] ходивших походом против Фив. <...> За могилой
аргивян находится памятник Алопы [Лисички. — А.Л.], которая от Посейдона родила Гиппотоонта и (за это) наэтом месте была убита своим отцом Керкионом [с которым пришлось сразиться и Тесею. — А.А.]. <...> Это место и до моего времени называется палестрой Керкиона <...>".
 

      Относительно почитания Деметры в Мегаре Павсаний далее (1.39,5) пишет: "<...> город <...> был так названпри [доэллинском царе. — А.А.] Каре, царствовавшем на этой земле; они рассказывают, что тогда впервые у нихбыли сооружены святилища Деметры, и люди называли их Мегарами. <...> А прежде он назывался Ниса".
 

    По мегарской версии, первым иерофантом в Элевсине был, таким образом, сын Посейдона и Алопы. Погибнув, Алопа как бы разделила функции Персефоны, ибо оккультного Плутона публично зачастую именовали Посейдоном. Таблички из "микенского" Пилоса говорят о Посейдоне как о верховном боге, сходном с подземнымПлутоном, однако вовсе еще не похожем на более позднего олимпийского Зевса. Мегарцы связывали с Элевсином такие древние мифы, какие позднее бытовали только в Аркадии.
 

    В Аттике этому древнему мифу близок лишь цикл о Тесее; если мегарцы полагали родиной Деметры Аргос, тоафиняне — Крит, где принял посвящение Тесей. Но в VI веке до Р.Х. афиняне уже давным-давно твердо усвоили мифологию Гомера и Гесиода, согласно которой Зевс, безусловно, главнее своих братьев и царит в одиночку. И если мегарцы почитали Гиппотоонта, сына подземнойАлопы, как древнейшего иерофанта Элевсина, то у афинян эта Алопа была супругой элевсинского властителя полей, по имени Рар, а их трагический поэт Херил ок. 500 года до Р.Х. объявил первожреца Триптолема ихсыном. Поля Рарион расположены возле дороги в Афины. Тем самым Мегара отсекалась уже и чисто географически.

34
  Наша реконструкция ночного ритуала опирается на все ступени архитектурного развития святилища, нопрежде всего учитывает тот облик, какой оно имело с времен Перикла, то есть начиная приблизительно с440 года до Р.Х. Тогда в западной части у колодца была площадка для открытых культовых танцев; в защищенной части существовали два двора, а также Дом посвящений — Телестерион. Особое место — "междворье" — было отведено для промежуточного эпизода. Третья оргия проходила в Телестерионе; Четвертая посодержанию повторяла другие, а физически представляла собой возвратный путь. В 170 году от Р.Х. Марк Аврелий выстроил для каждого эпизода особый двор, так что в последний период рядом с Домом посвящений располагались четыре двора. Предшественником этих пяти"подмостков" вплоть до VII века до Р.Х. был один-единственный незащищенный двор юго-восточнее малого храма; Писистрат, возведя стену, защитил его и придал ему постоянную форму. Именно там проходили Первая,Вторая и Четвертая оргии, тогда как Третья первоначально разыгрывалась, вероятно, в преддверии храма, а позднее уже в Телестерионе.
 

  Георгиос Милонас, последним ведший раскопки в Элевсине и пользовавшийся непререкаемым авторитетом, считает итоги раскопок на священном участке скудными с точки зрения содержательности: "хотя там был перевернут каждый камень", священное празднество и его культовый смысл остались неведомы. "С ранней юности, — пишет он, — я пытаюсь доискаться, что же там некогда происходило. Надежды таяли одна за другой, потому что каменных свидетельств не было. Много ночей я стоял на ступенях Телестериона, купаясь в волшебно-серебряном сиянии луны, и надеялся услышать голос посвященных, надеялся, что человеческая душа все же сумеет уловить искорку сокрытого от рассудка. Увы! Древность упорно хранит своютайну; Элевсинские мистерии разгадать невозможно". А чтобы дать чувству хоть какую-то зацепку, он сравниваетих с воскресным причастием в Православной церкви.
 

35
      По правде говоря, Милонас напрасно падал духом.Внешние свидетельства раскрывают многое — надо лишь знать их духовное окружение. Вполне обоснованно Милонас сетует только на то, что его жившие в прошломвеке наставники — филолог-классик фон Виламовиц и археолог Нильссон — были духовно далеки от сего предмета. И тот и другой при всей своей учености и славе страдали слепотой, что обнаруживается и в их суждениях о не столь древних и более доступных свидетельствах. Так, они писали объемистые труды о Платоне и древнегреческой религии, но сами не были ни мыслящими платониками, ни людьми мало-мальски религиозными. Милонас унаследовал их позитивистскую беспомощность, которая заметна и в его трактовке лишь иррационально любимых им таинств: например, он сравнивает начальное шествие мистов в Фалер, к морю, под возгласы "halade mystai", с нынешним автомобильным потоком в летний выходной день или же привлекает для сопоставления обряды Православной церкви (мы тоже находим это небесполезным), однако решительно отказывается обратиться за помощью к современной древним таинствам орфике вкупе с ее сохранившимися гимнами, ибо "орфики были шарлатанами" — оценка, заимствованная у Ульриха фон Виламовица, который был духовно глух к тому миру.
 

    Милонасу отнюдь бы не помешало наряду с блестяще проведенными раскопками изучить не только возникновение греческой и латинской литургии, но воспользоваться и орфическими гимнами, которые почти на тысячу лет старше, как духовными провожатыми к таинствам; ведь их исключение равнозначно историческому подлогу. С освоением этих источников раскрываются многие другие, что мы надеемся показать, в частности, на примере нашей реконструкции мистерий.


                                                Надписи


      Некоторые надписи в Элевсине сообщают нам очень древние имена богов. Конечно, интерес представляют не все надписи; иные из них, относящиеся к поздней империи, содержат лишь сугубо частные факты. А вот имена богов всегда говорят весьма многое. Например, одна из древних надписей требует по обряду: "Козу купно для Деметры, Гекаты и Харит". Поскольку Элевсинии не допускали кровавых жертв, речь здесь идет, видимо, о примыкающем к ним открытом празднике Фесмофорий. Что же до таинства, то мы можем узнать из этой надписи по крайней мере имена божеств, причем особое внимание следует обратить на Харит, ибо они указывают на стилистику обрядов, которой была совершенно несвойственна жестокость прочих мистерий; мы называем эту стилистику "обращение к музам".
 

    Другие надписи содержат указания на открытые военные игры, предварявшие таинства и тоже именовавшиеся Элевсиниями. Так, одна из надписей ок. 500 года до Р.Х. перечисляет жертвы, которые полагалось принести накануне этих игр: "Трехлетний бык обеим богиням [Деo и Коре] и Плутону Долиху; по одному барану Триптолему, Телесидрому [ "священному бегуну", то есть Евбулею. — Д.Л.], Артемиде, Посейдону, Харитам, Гермесу и Гее". Тех же богов Аристофан рекомендует для поклонения женщинам на афинском празднике Фесмофорий. Пятый гомеровский гимн VII века до Р.Х. относит такие военные игры не к сентябрю или октябрю, как сообщает надпись, а к весенним месяцам, видимо к февралю. Но маловероятно, чтобы они происходили дважды в году. Проведение игр весьма существенно с точки зрения духовного смысла мистерий, и в свое время мы остановимся на этом подробнее.
 

37
                                    Каменные свидетельства
 

    Первый двор внутреннего святилища располагал нижними и верхними подмостками. Внизу стоял "камень скорби", сиденье Деметры, перед которым плясала нагая служанка Ямба-Баубо. Вероятно, она выплясывала перемену обличий, движение вспять от человека и животного вниз к змее. Под конец у нее в руке было яйцо, которое она протягивала богине. Этот дар надлежало поместить в середину круглого камня со множеством выемок — для раздельного принесения в жертву всевозможного зерна. Лишь это яйцо вызывало у старухи улыбку.

      Второй эпизод разыгрывался на подмостках возле холма, откуда дорога вела направо вглубь, к древним пещерам около заслоняющего их небольшого храма Диониса. Слева, уже на самих подмостках, стояла герма — четырехгранный каменный столп с головой Гермеса.
 

    Остановки открытой Священной дороги из Афин — не доходя до первой речки Кефисс — являют параллельно этому поле Деметры, "skira" (отсюда мисты наблюдали танец Ямбы на мосту), а затем справа за речкой — камень Плутона (Зевса Мэлихия), опять-таки указывавший на небольшой храм перед древним двойным гротом. На верху Пестрой горы* находилось святилище Аполлона Хранителя Прямостоящего Образа Человеческого, и, как в Дельфах, оно имело связь с мастером превращений Дионисом. Возле гермы наша реконструкция мистерий помещает сцену бичевания, а в финале — висящий скелет.
----------------------

* См. у Павсания "гора Пойкила".

 

                                    Место бросания камней
 

      Побиванию камнями как побочному действу отведено место на особом дворе, который император Марк Аврелий выстроил специально для этой цели в 170 году от Р.Х. Археолог Милонас называет это место, расположенное к северо-западу от Телестериона, западным двором. Там было крутое возвышение, удобное для скатывания камней; внизу проходил глубокий ров — он защищал мистов, хотя они толком его не видели. Прежде, начиная с 540 года до Р.Х., роль подмостков, скорее всего, выполнял впоследствии срытый выступ холма у дороги, соединяющей дворы.
 

      Обрядный характер побивания камнями удостоверяет священный обычай, существовавший, согласно Павсанию (11.32,2), в Трезене (Тройзене). Там почитали двух побиенных камнями девушек-критянок — Дамию и Авксесию, — в честь которых был установлен ежегодный всеобщий праздник под названием Литоболия, или "Бросание камней". Имена девушек недвусмысленно указывают на Деметру (Da-mater) и Персефону, которая в таинствах является и как Авксесия, "сияющая". Афиней Навкратийский (200 г. от Р.Х.) упоминает одноименный афинский праздник; точно так же Гесихий (VI в. от Р.Х.) в своем лексиконе старинных слов толкует "balletys", или "броски", как название аттического праздника.
 

    Если мистерия в целом, по Апулею (XI. 21,7), есть "уподобление добровольной смерти", то, собственно, по-настоящему умирают, лишь покидая первый двор, после Первой оргии. Тогда Матерь полей, кормилица Деметра становится Антеей, "жуткой"; если ориентироваться по Гесиоду, Деметра здесь, видимо, отождествляется со своей матерью Реей.
 

39

      Западный фронтон дельфийского храма Аполлона изображает швыряющих камни гигантов, которые пытаются штурмовать Олимп. Эта картина не раскрывает ничего касательно Аполлона, скорее она связана с "совладельцем" храма, Дионисом, и показывает, как поражают богов дня боги ночи, претворяющие в реальность угрозу дионисийских таинств; как говорит Апулей: "...весь звездный свод в Тартар низринет" (11.5,4). Царица подземного мира является людям противоположным образом — так, безвестный Филокос молит Деметру Антею: "Верни Персефону обратно, под звездные своды!"
 

                              Места, где происходили оргии


      Со времени Писистрата Вторая оргия разыгрывалась в старом дворе перед храмом Владычицы, Анактороном, где в древнейшую эпоху совершались все фазы мистерий; мы назовем его внутренним двором. Открытый портик с восточной стороны здания первоначально, по-видимому, служил подмостками. В 596 году до Р.Х. Солон перенес вход Дома посвящений на северную сторону, куда подходила Священная дорога из Афин. Таким способом он "отключил" вторую Священную дорогу, из Мегары. Шестьдесят лет спустя Писистрат уже мог не опасаться конкуренции; расширив здание, он развернул его в прежнем направлении, приблизительно по оси восток — запад. Лишь святая святых, Анакторон, сохранил ту же форму и положение, что и при Солоне. В 440 году до Р.Х. Перикл только еще раз увеличил Дом посвящений.
 

    Мы пытаемся описать обряд так, как он мог проходить в постройках эпохи Перикла. Вторая оргия имела место во внутреннем дворе шириной 70 м и глубиной 30 м и на подмостках в форме возвышенного портика шириной 50 м и глубиной 12 м, где с 310 года до Р.Х. находилось двенадцать колонн. При Писистрате во внутреннем дворе были воздвигнуты два алтаря — по одному "для матери и для дочери"; Перикл эти алтари убрал. Поскольку необходимо было пространство для мистов, жертвоприношения целиком переместились на площадку перед зданием.
 

40
      Соответствующая остановка на Священной дороге, возле Рэт, напоминала о войне элевсинцев с афинянами, в которой обе воюющие стороны потеряли своих царей.
 

    Третья оргия до Солоновой перестройки святилища примерно с 600 по 596 год до Р.Х. происходила, как и все прочие оргии, в единственном дворе перед древним Анактороном. Прежде всего Солон выстроил для мистов закрытый зал, Телестерион, который и предназначался для Третьей, самой сокровенной оргии. И новый Анакторон примыкал к внутренней стороне его заднего фасада. Обойти зал вдоль стен стало невозможно. Стало быть, как и раньше, процессия должна была двигаться вокруг здания снаружи, и этот этап был своего рода прологом, пока около 440 года до Р.Х. Перикл не выстроил огромный Телестерион, где Анакторон занял срединное положение. Теперь шествие снова могло войти в состав Третьей оргии. Такой вид постройки святилища сохраняли вплоть до их окончательного разрушения в 396 году от Р.Х.
 

      Внутренность Анакторона ни разу не подвергалась изменениям. От начала и до конца там располагался очень низкий круглый жертвенник из кирпича, точь-в-точь такой же, как домашний очаг микенской знати II тысячелетия до Р.Х. На протяжении эпох на этом алтаре во время Третьей оргии горел огонь, в котором мальчик-прислужник курил ладаном.
 

      Священная дорога с ее молотильным двором, деревом гнева и "часовней" (жертвенником) Триптолема свидетельствует о содержании Третьей оргии. А открытый для всех костер на площадке для танцев был предвестником сокровенного огня в Анактороне. Тайное жертвоприношение животного и тем более человека совершенно исключено, ведь и в преддверии святилища сжигали только хлебные лепешки.
 

41

      О Четвертой оргии многое можно узнать опять-таки из истории поздних построек: после набега костобоков, разрушивших весь храмовый комплекс, император Марк Аврелий (161—180) в 170 году от Р.Х. отстроил не только западный двор для побивания камнями, но и высокую террасу за Телестерионом. Эта дополнительная площадь для собрании подтверждает, что Четвертая оргия разыгрывалась не в Телестерионе — император праздновал ее наверху.
 

      Небольшие храмы — 11 х 14 м и 18х 25м — подкрепляют наше толкование роли террасы. Археологи связывают эти храмы с императрицами Фаустиной и Сабиной. Еще гораздо раньше обе они были обожествленыкак "новые Деметры". Со 140 года Фаустине был посвящен храм на Священной дороге в Риме; элевсинский ее храм выходил на конечную, внутреннюю часть Священной дороги, где мисты от веку лицезрели Промежуточную оргию. Храм смотрел на вынужденно узкую (20 м),зато очень длинную новую террасу. Возле этого здания сидела она во время Четвертой оргии как "примиреннаяДеметра", в белых одеждах, встречая мистов и посылая в мир Триптолема, героя-земледельца.
 

    С Перикловой эпохи эта сцена происходила в верхней части внешнего двора, справа, перед древней пещерой.Процессия выходила из Телестериона через портик главного, восточного фасада и возвращалась туда же, где ее встречала примиренная уже Деметра; мисты тем временем стояли в нижней части двора.
 

    В остановках Священной дороги из Афин Четвертая оргия никак не отражалась; по этой дороге мисты развечто возвращались утром после таинств из Элевсина домой. Впрочем, и на обратном пути остановки Священной дороги не могли оставить их равнодушными — вот так жеи Четвертая оргия, которая опять вела мистов по "театру" трех предшествующих оргий, как бы собирала душевные их плоды.

 

 


 




Содержание | Авторам | Наши авторы | Публикации | Библиотека | Ссылки | Галерея | Контакты | Музыка | Форум | Хостинг

Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Находится в каталоге Апорт

 ©Александр Бокшицкий, 2002-2006 
Дизайн сайта: Бокшицкий Владимир